Первый порыв не принес результата, поэтому Одиссея успокоилась и вспомнила мои наставления. Я понял это по тому, что наконец-то начала заходить за правую руку соперницы и реже и тише орать, а решающий удар нанесла и вовсе молча. Может быть, именно это и поспособствовало успеху. Гераклида, как я заметил, когда слышала крик, сразу закрывалась щитом и опускала гладиус ниже, чтобы опять ранить в бедро. Одиссея, как я натаскивал, неожиданно и быстро зашагнула за правую руку соперницы и нанесла ей укол в печень, а не выше, как пыталась раньше.
Выдернув окровавленный клинок, замерла, не веря в свое счастье, после чего с яростными криками пронзила Гераклиду еще несколько раз, продолжая делать это, даже когда та, наверное, уже мертвая, падала. Колола и орала все громче и громче, хотя, казалось бы, дальше некуда, умудряется перекричать беснующихся на трибунах зрителей.
Это было нарушением негласных правил гладиаторских боев. Убивать можно преступников, которых таким способом казнили, или залетных гладиаторов из маленьких провинциальных лудусов, или зазнаек-римлян, решивших, что это легкий способ стать знаменитым.
Раскрученных бойцов из «конюшен» известных мунерариев, договорившихся между собой, надо было ранить легко, чтобы не мог продолжать поединок. И победил, и все живы, и тебя пощадят в следующий раз. Все-таки в каждого такого гладиатора вложено много денег, которыми разбрасываться негоже. Да, бывали, так сказать, «издержки», но чисто случайно. Предполагаю, что этот чрезмерный выплеск эмоций Одиссеи был не только местью за ранение, а еще и прощанием с неудачным браком и позорным гладиаторским прошлым и настоящим.
Одиссея принесла жертву богам в благодарность, что избавилась от всего этого.
Увидев Гераклиду у своих ног в луже крови, Флавия, в девичестве Летилия, отшвырнула скутум и гладиус, помахала двумя руками зрителям, медленно сделав два оборота. Было заметно, как ее прет от восторга зрителей. С моего места не было видно, но уверен, что она плачет.
— Я ухожу навсегда! — крикнула Флавия, стоя лицом к длинной южной стороне, на которой самые престижные места, потому что там больше тени, повернулась на сто восемьдесят градусов и повторила для зрителей северной.
Не уверен, что ее услышали. Рев на трибунах стоял такой, будто пообещала отдаться каждому зрителю.
Продолжая махать в воздухе руками, теперь уже бывшая гладиатриса направилась к короткой восточной стороне, где был выход на арену из служебных помещений и ждал я.
