– Эдварду это не понравилось бы.
Данфи был в отчаянии:
– Боюсь, что тогда у вас останется всего тридцать тысяч долларов наличными. Есть еще закладная на дом. Если вы его продадите…
– Эдварду бы не хотелось, чтобы я его продавала.
Она сидела прямо, погруженная в свои горестные мысли.
«Господи, сделай так, чтобы и моя жена так же заботилась обо мне после моей смерти», – подумал Данфи.
Но самое худшее было еще впереди. Надо было избавляться от личных вещей Эдварда. Флоренс хотела ей помочь, но Мэри отказалась:
– Нет, Эдварду это бы не понравилось.
Сколько было всяких вещей! Дюжина курительных трубок, кисет с табаком, две пары очков, конспект лекции, которую он уже никогда не прочтет. Она открыла шкаф Эдварда и провела рукой по костюмам, которые он никогда уже не наденет… Голубой галстук, который был на нем в последний раз. Его перчатки и шарф, которые согревали его зимой. Они не пригодятся ему в холодной могиле. Двигаясь как автомат, она отложила в сторону его бритву, зубные щетки."
"Она нашла любовные записки, которые они писали друг другу, и вспомнила о тех счастливых днях, когда Эдвард начал заниматься частной практикой, рождественский вечер без индюшки, летние пикники, зимние катания на санках, ее первую беременность, когда они включили классическую музыку для еще не родившейся Бет, любовное письмо, что написал Эдвард, когда родился Тим, позолоченное яблоко, которое он подарил ей, когда она стала преподавать в университете.
Сотни и сотни прекрасных вещей, от которых у нее на глаза наворачивались слезы.
Его смерть казалась злой шуткой какого-то колдуна. Еще недавно он был живой, разговаривал, улыбался, любил, и вот он уже лежит в сырой земле.
«Я взрослый человек. Я должна смириться с реальностью. Нет, я не взрослая. Я не хочу мириться ни с чем. Я не хочу жить».
Ночью она лежала с открытыми глазами, думая, как легко будет присоединиться к Эдварду и покончить с невыносимой агонией, успокоиться от всего.
«Мы рождены, чтобы прийти к счастью, – думала Мэри. – Только конец всегда несчастливый.
Нас ждет только смерть. Мы любим и радуемся, потом все это рушится без всякой причины. Мы будто на космическом корабле, что бороздит звездные просторы. Весь мир – Дахау, все мы – евреи».
Наконец она заснула, но посреди ночи ее вопли разбудили детей, и они прибежали к ней в спальню. Она обняла их.
– Ты ведь не умрешь, правда? – прошептал Тим.
«Я не могу себя убить, – подумала Мэри. – Я им нужна, Эдвард никогда бы мне этого не простил».
