Почуяв слабинку, зеки, как говорится, оборзели, стали почти неуправляемыми и даже умудрялись открывать по ночам двери своих камер, прогуливались по коридорам изолятора и тискали дежурных девиц-контролеров.
Чтобы как-то поправить дело и восстановить порядок, тюремное начальство собрало по всем колониям области что-то вроде сводного отряда из опытных сотрудников, который шутя назвали ""группой здоровья"" и направили в изолятор для приведения в чувство расслабившихся заключенных.
В числе прикомандированных оказался и я.
Мы врывались в камеры, где устраивали грандиозные ""шмоны"", с помощью ""изделия ПР-73"", как официально именуются резиновые дубинки, учили зеков почтительности к тюремному персоналу, непокорных бросали в карцер, прописывали ""дубинал"", короче говоря, ""отрывались"".
Как-то раз, утомившись от трудов праведных, наша группа отдыхала в комнате для допросов. Мы пили крепкий ""конвойный"" чай, в котором плавали непроцеженные стебли со склонов грузинских гор, курили, травили анекдоты.
Под ногами у нас елозил тряпкой какой-то зек из хозобслуги.
У меня в ту пору были великолепные, надраенные до антрацитного блеска хромовые сапоги, шитые по спецзаказу в колонийской сапожной мастерской умельцем, осужденным за бандитизм, Гошей-Людоедом. С квадратными носами, с подбитыми и обточенными для форса каблуками, сапоги были предметом зависти остальных тюремщиков. И вот шнырь, моя полы, неосторожно хлестнул сырой грязной тряпкой по моим сияющим сапогам.
— Осторожнее, козел! — сказал я.
Заключенный поднял стриженную под ноль голову — и оказался тобой.
— Ладно, иди отсюда, потом домоешь… — пробормотал я, смутившись, и ты ушел, на этот раз навсегда.
На этом кончилась история нашей с тобой странной дружбы, длившейся чуть ли не четверть века.
…Такие вот внезапные летние холода недолги. Пришло утро, заблестела обновленная зелень, и я подумал, что зря не уснул, организм, наверное, реагирует на погоду, какие-нибудь магнитные бури, и разве есть мне, в сущности, до тебя дело, если мы никогда больше не встретимся в этой жизни…
25.
В три часа ночи меня вызвали из дома в жилзону. За много лет привыкнув к таким внезапным подъёмам, я безропотно покинул тёплую постель. Звонил ДПНК Батов.
— Слушай, дарагой! Извини, пажалуста, что беспокою. Тут один абориген руку сломал. Сидит, воет…
— Сейчас приду.
В прихожей, стараясь не шуметь, оделся, натянул хромовые сапоги, тяжёлую, не просохшую ещё после вчерашнего дождя шинель. И вышел в ночную тьму.
Стояла поздняя осень.
