Бывший лётчик работал главным механиком в МТС, пользовался уважением начальства и подчинённых. Но всё перечеркнула трагическая случайность.
В выходной день на рынке райцентра, куда Андрей Ильич отправился с женой за покупками, к нему привязался местный пьянчуга. Оскорбил жену, полез драться. Пугаченко и приложил его в сердцах пудовым кулачищем. Да силы не рассчитал — зашиб до смерти. Произошло это на глазах многих свидетелей, и они в один голос оправдывали бывшего лётчика. Но его судили за убийство, дали десять лет.
Надо заметить, что в те годы власти с фронтовиками особо не церемонились. Мой отец, в 60-е годы занимавший должность начальника исправительно-трудовой колонии строгого режима, обмолвился как-то, что почти все содержащиеся там зеки в возрасте старше сорока лет были участниками Великой Отечественной войны.
Впрочем, в колонии быстро определили, что Пугаченко за человек. Кого попало, на бесконвойку не выпускали, штаб сторожить не доверили бы…
В последний раз я повстречал Андрея Ильича на железнодорожном вокзале Оренбурга.
Было это уже в разгар «перестройки», в конце 80-х годов, накануне 9 мая. Пугаченко и в восемьдесят лет производил впечатление могучего, сильного человека, только на трость опирался.
— В Москву еду, — не без гордости объяснил он. — Мне же звание и награды восстановили, но долго документы найти не могли. Они в архиве КГБ отыскались.
— Почему? — удивился я, — вы же боевым лётчиком были, а причём госбезопасность?
— Да потому, что я в личной эскадрилье Сталина служил.
Мы его в воздухе на истребителях прикрывали. И наши личные дела по ведомству НКВД проходили. Потом в КГБ оказались. Теперь вот на парад Победы пригласили. В первый раз за все годы…
До сих пор кляну себя, что не переговорил с Андреем Ильичём, открывшимся вдруг мне совсем с другой стороны, подробнее. Торопился — влекли какие-то дела, казавшиеся чрезвычайно важными тогда, а на самом деле настолько пустыми, что и не вспомню о них теперь. И упустил, как водится, главное. А вот прощальное рукопожатие старика, как стальными тисками сжавшего мою руку в своей огромной, не потерявшей силы лапище, до сих пор помню.
Таким и остался он в моей памяти — высокий, широкоплечий, в военной гимнастёрке, перетянутой портупеей, с частоколом орденских планок на мощной груди. Настоящий сталинский сокол!
21.
Между прочим, я всегда ходил в форме, даже в тяжёлые, ""перестроечные"" годы не прятался, как другие тюремщики, переодевавшиеся после службы ""в гражданку"".
