Великого ума не требовалось угадать, что сейчас будет.
И может, вправду пошли бы в ход сперва кулаки, потом древки копий, а после и мечи, вынутые из ножен, – и как знать, не в крови ли захлебнулся бы шаткий мир между двоими князьями, а заодно и датское замирение?.. Известно же, от каких пустяков возгораются распри между правителями. И войны, опустошающие державы…
Однако на сей раз Боги не попустили.
– Стоя-а-а-ать!.. – раскатился над берегом голос боярина Сувора.
Крапива, услышав батюшкин окрик, первой смутилась и придержала коня, а за нею остановились и отроки.
Возле шатров Твердислав Радонежич утихомиривал Замятню и датчан, приготовившихся к нешуточному отпору. Те и другие чувствовали себя оскорблёнными – не дали почесать кулаков, как с таким примириться?.. Но вот наконец сшибку удалось отвести, и два боярина сошлись посередине.
– Ты!.. – первым начал Твердята. – Девку свою, перед людьми посрамление, когда наконец ремнём вразумишь?
– Дочь мою трогать не смей!.. – мгновенно ощетинился Сувор.
– На себя посмотри! Когда сыном станешь гордиться, тогда побеседуем!
Харальд подошёл к стоявшим друг против друга седым удальцам. Они не так тараторили, как Крапива, и часть разговора он понял сам, а прочее перевёл ему Эгиль.
– Я ещё плохо знаю ваш гардский обычай, – проговорил молодой викинг. – Я могу только сказать, как в таких случаях поступают у нас. Если один муж уличает другого в хвастовстве, но между ними ещё не произнесено непроизносимых речей, дело можно решить состязанием.
Тогда люди увидят, кто из спорящих прав, и у них больше не будет причины для ссоры.
– Моего сына здесь нет, – хмуро бросил Твердята.
Сувор насмешливо кивнул:
– А и был бы, толку с него…
Твердята засопел и двинулся на Сувора грудью. Харальд вытянул руку:
– Ты, ярл, в пути беседовал со мной и поучал меня, как надлежит заботливому родителю. Если благородный Сувор не захочет отказаться от состязания между своей дочерью и твоим сыном, доверишь ли ты мне заменить того, кого нет рядом с тобой?
– Не лез бы ты в это дело, вождь, – проворчал сзади Эгиль.
– Не стали бы люди смеяться.
Харальд оглянулся через плечо:
– Люди станут смеяться тогда, когда девка начнёт всюду хвастаться, что безнаказанно называла меня недомерком и утверждала, будто во всём меня превосходит.
Сувор нетерпеливо махнул дочери:
– Поди сюда!
Крапива послушно спешилась и подошла. В присутствии батюшки она не решалась дерзить, но в глазах горели отчаянные огоньки.
