Он проговорил это на ломаном варяжском наречии, которое Твердята более-менее понимал. Слова пролетели мимо ушей: у Пенька не было сил даже обозлиться, что кто-то заметил его слабость да ещё и принялся о ней рассуждать. Боярин тщетно искал вдали хоть что-нибудь неподвижное, за что бы уцепиться глазами. Берег то возникал узенькой полоской на горизонте, то вновь пропадал.
– Люди поступают по-разному, – невозмутимо продолжал Харальд. – Иные берут в рот камешек и катают его за щекой. Он вращается и отнимает вращение у того, что ты видишь перед собой…
Мысль о том, чтобы положить что-нибудь в рот, вызвала у боярина ещё один приступ рвоты.
– Я был на причале, когда мы встречали тебя в Роскильде, и ты совсем не показался мне замученным морем, – сказал сын Лодброка.
– Там фиорд… там совсем не было волн, – прохрипел в ответ Твердислав.
– Ошибаешься, – покачал головой Харальд. – Были. Конечно, не такие, как здесь, но человек со слабым животом не смог бы ходить и разговаривать, как это делал ты.
И знаешь, почему? Потому что у тебя было важное дело. Ты готовился беседовать с конунгом и даже не заметил, что в фиорде довольно сильно качало.
Тут боярин Твердята понял, что погиб окончательно. У него больше не было важного дела. То есть было, понятно, – держать перед светлыми князьями ответ о великом посольстве, о том, как склонял – и склонил ведь! – грозного Рагнара к замирению, да в знак вечного мира привёз им почётным заложником его меньшого сынишку… Твердята уже пробовал сосредотачивать мысли на том, как вернётся и встанет перед Вадимом и Рюриком.
Не помогало. Или помогало, но совсем ненадолго. Наверное, потому, что до Ладоги – какое там, даже до Невского Устья!.. – ещё оставались седмицы пути, и загодя собирать волю в кулак никакой необходимости не было.
Морская болезнь не только терзает тело, она ещё и гнетёт душу, искореняя высокомерие и стыдливость. Когда то и дело выворачивается наизнанку желудок, тут уж не до гордости.
Твердислав поднял больные глаза на сына конунга, сидевшего на скамейке гребца, точно у себя дома, и сипло сказал:
– Я думал, вы, датчане, и знать-то не знаете, как море бьёт…
– Мы, дети Рагнара, и правда не знаем, – улыбнулся Харальд. – Эгир и Ньёрд чтят нашего отца и даруют нам своё благословение. Но к другим людям море совсем не так дружелюбно, и те выдумывают разные способы, как с ним поладить.
