"
"…А может, всё дело было в том, что Сувор до сих пор не родил сына, которому мог бы передать всё, что знал сам. Только дочь. Да и ту половина Ладоги почитала не гордостью, а посмешищем и позором батюшкиных седин. Давно уже никто не называл девку именем, данным ей при рождении, а всё больше насмерть прилипшим прозванием: Крапива. Сувор любил дитя своё без памяти, и была она, доченька, любовью и болью всей его жизни. Младший сын Лодброка, сам того не желая, напомнил ему о ней, да так, словно на любимую мозоль наступил.
Харальду между тем очень понравилось управлять вендским боевым кораблём. И очень не понравилось то, как сопел и переминался рядом Сувор Щетина. Так, словно готов был в любой миг выхватить у него рулевое весло, если он, Харальд Рагнарссон, в чём-нибудь оплошает. Юноша подумал о том, что гардский вельможа, чего доброго, сейчас ещё и советами ему начнёт помогать, и отдал правило:
– Спасибо, Сувор ярл.
А про себя удивился, чем это Щетина так полюбился Хрольву, его воспитателю.
Не только же за спасение жизни тот отдал ему драгоценный меч, которым весьма дорожил!
Эгиль в это время сидел на скамье с кем-то из мореходов, и они яростно спорили, двигая резные фигурки по расчерченной игральной доске. Как оказалось, на Селунде и в Стране Вендов придерживались разных правил игры, и было неясно, кто же из двоих одерживал верх.
Они сидели у самого входа в шатёр, устроенный на палубе ради защиты от солнца, ветра и брызг. Как раз когда подошёл Харальд, кожаную занавеску откинула неуверенная рука, и наружу выбрался Твердислав.
Боярин, выросший на берегу государыни Мутной, с морем не ладил совсем. Уж всё, кажется, сделал – и чёрного козла Водяному Хозяину подарил, и кишки от рыбы, выловленной в море, велел обратно в воду бросать, – а не помогало. Как покинули Селунд, так начал бедный Твердята бледнеть и худеть. Не мог удержать в себе ни куска, а когда желудок был пуст – извергал зелёную желчь. Сувору ещё пришлось труда положить, чтобы приучить его нагибаться через подветренный борт.
А то уж вовсе позор.
Вот и теперь Твердислав Радонежич, нарочитый посол, с серым лицом кое-как пробрался вдоль ближайшей скамьи, высунул голову между щитами на припадавшем к воде левом борту – и судорога стиснула тело.
Когда он отдышался и вытер со лба пот, прижимаясь спиной к бортовым доскам и чувствуя, как заново начинает нехорошо напрягаться внутри, Харальд сказал ему:
– Я знаю и таких, кто привыкал к морю, ярл.
