На Крапиву напало большое смущение, она рассердилась и предупредила его:
– Если ты… вину какую воздвигаешь…
Искра снял наконец стрелу с тетивы, убрал в тул:
– К нам в Новый Город человек из Ладоги добежал, слова страшные сказывал… Я его сам порасспросил потом, удивился кое-чему…
Другая Искрина стрела торчала в дереве за поляной, пришлось идти доставать.
– И меня в поруб посадили за то, что навету на батюшку не поверила, – помогая Твердятичу вырезать засевший в коре наконечник, сказала Крапива.
Искра осторожно отмолвил:
– Плохо это, когда всякой кривде веру дают.
– Так ты тоже не веришь, что будто мой батюшка?.. Твоего?.. – ужасаясь и надеясь, спросила она. Почему-то ей было очень важно, что он ответит.
Искра крепко задумался, прежде чем говорить, и Крапива решила про себя, что недооценила его силу. Подумаешь, статью не вышел и воинского пояса не взыскал. Многие ли из тех, кого она знала могучими храбрецами, смогли бы чуть не над телом отца своего рассуждать с дочерью предполагаемого убийцы, не торопясь к общему приговору присоединяться?.
. Уж всяко не те гридни Рюриковы, что ей были готовы руки крутить, а потом своего же боярина душегубом признали…
– Я только тому верю, что глаза мои видят, – сказал наконец Искра. – А они такое заметили, после чего не всякому слову веру будешь давать. Ты вот тоже послушаешь ещё, что Харальд рассказывает…
– А нас со Страхиней чуть стрелами не пострелял, – поднимая с земли заплечный мешок варяга, укорила Крапива.
Искра впервые за много дней улыбнулся.
Улыбка была смущённая, виноватая. Он сказал ей:
– Так не пострелял ведь.
На поляне тем временем уже вовсю теплился костерок. Харальд и варяг молча сокрушали толстые хворостины (одноглазый – играючи, с небрежной лёгкостью привыкшего быть сильнее других, датчанин – с ревнивой надсадой заведомо более слабого, но готового лучше умереть, нежели хоть в чём-то отстать). Наломав, укладывали куски сучьев поверх маленького пламени, чтобы сохли и готовились принимать в себя жар. Куделька устраивала над огнём котелок и ругательски ругала обоих своих помощников, обзывая их косорукими и безлядвыми.
Двое отменно гордых мужчин слушали её на удивление кротко, не обижаясь и не пытаясь перечить.
Оставив покушаться одни на других, они начали разговаривать у костра, и оказалось, что каждому есть о чём поведать другим. Первой стала говорить Крапива – наконец-то она могла всё рассказать кому-то готовому сначала послушать, не обвиняя её неведомо в чём.
