«Верно! Ну а эту загадку отгадаете? Кто в тайге топориком стучит?» И тут уже хором: «Дятел!»
Так и играют, пока не появятся подгулявшие пастухи и не испортят молодым праздник. «Эй, кыш отсюда! Кыш!» – орут они, скатившись кубарем к берегу, где обычно веселится молодежь, – будто места им, пьяным, мало.
Чего только не было за эти дни! Тут и морды били друг другу, и поджечь дом соседа кто-то пытался, и из ружей палили… Участковый сержант Саенко не успевал усмирять дебоширов. В одном месте вроде успокоит кого-то, так в другом буза начинается.
Так и бегает по кругу. Но разве справишься один с этой чумой?
– Беда прямо… – говорил Ерёма, у которого в доме все трезвехонькими были. Нет, выпить они выпили, но немного. У женщин араки, самодельная водка, к этому празднику была припасена – вот и разговелись.
И все ж в основном нажимали на еду. С охоткой поели вареного медвежьего мяса, которым с ними поделился сосед Фрол Горбылев, отведали свежей кровяной колбасы. Даже шашлык был, который Степан с Люськой приготовили на углях из имэкина – свежего сочного, чуть кровянистого оленьего мяса.
А тут и холодец подоспел, который Марфа Савельева сварила из оленьих рогов и ножек. Славный получился холодец, тугой – такой, как любили в этом доме.
А вот Ефим, соскучившись в тайге по домашней пище, попросил вдруг обыкновенной чупы – каши, которую ему тут же приготовила расторопная Мотря из пшенной крупы. Она не сводила глаз с мужа. Соскучилась. Куда он, туда и она. Он выйдет из дома, чтобы выкурить трубку, – и она за ним, он к люльке, чтобы лишний разок взглянуть на первенца, – тут же и она следом идет… Чует, чует скорую разлуку.
А ей так не хочется расставаться. «Может, и мне попроситься на стойбище? – неожиданно приходит ей в голову мысль. – Только разве муж послушает меня?» – украдкой вздохнула женщина.
Праздник в Бэркане мог бы продолжаться до бесконечности, кабы не родственники пастухов. Пора, мол, отправлять мужчин в тайгу – иначе беда. К жизни-то непутевой быстро привыкаешь, но попробуй потом отвыкнуть! Сразу болезни всякие пойдут, туберкулез там или еще что.
Ну а в тайге они обычно не болеют. Там все заняты своим делом, потому и кровь не застаивается в их жилах. Она могучим потоком мчится по своему вечному кругу, поддерживая жаркий костер в душах и телах орочонов. А в этом огне и хворь их не берет. Вот и бегут они снова в свою тайгу. Там спокойнее, там душа поет. Более того, в этой таежной глухомани они ощущают свое неразрывное единение с природой.
