Один – сама дача, двухэтажный особняк под железной крышей. Другой – небольшая сторожка, или, как говорил папа, – дворницкая. Тоже двухэтажная, но не в пример меньше. Внизу пятнадцатиметровая комнатенка, а наверху чердак. Мамочка не разрешала мне в детстве туда заглядывать, но я иногда не слушалась и поднималась по шаткой, дрожащей лесенке наверх. Там было так уютно! Сквозь круглое пыльное оконце проникали лучи горячего летнего солнца, пахло сеном, чем-то душным, а в дальнем углу быстро-быстро копошились бесчисленные мыши.
После свадьбы мамочка торжественно передала ключи от всех построек Михаилу. Надо сказать, что супруг вложил массу денег и времени в переустройство дома. Поставил АГВ, упразднил печи, которые папа топил углем, сделал роскошный камин и сауну. Полы теперь сверкали паркетом, а стены шикарными обоями. Но мне парадоксальным образом дом сразу перестал нравиться, из него ушло что-то родное, милое. И хотя последние годы он не мог считаться исключительно нашим – мамочка сдавала второй этаж разным людям, – все равно где-то в этих стенах жил призрак папы.
После дорогостоящего ремонта тени покинули здание, и оно стало мне чужим.
Изменения коснулись и сторожки. Нижняя комната превратилась в настоящий гараж, а чердак оштукатурили и превратили в склад вещей. Таких, которые не нужны, но рука не поднимается выбросить. Среди хлама оказалась и злополучная арфа."
"Все эти мысли плавной чередой плыли в моей голове, пока поезд, покачиваясь, мчался в Алябьево.
Я много лет приезжала сюда только на машине и даже не узнала станцию. Небольшой домик возле платформы превратился в довольно приличный универмаг, а на площади стояло сразу несколько автобусов. Один из них, одышливо фыркая на подъемах, довез меня до конечной остановки. Я вылезла и подождала, пока машина уедет.
Воцарилась тишина. День стоял ясный, слегка морозный. Снег, в отличие от московского белый и чистый, просто сверкал в лучах светила, на секунду я зажмурилась, потом вновь открыла глаза.
Узенькая дорожка, петляя между деревьями, бежала вниз. На секунду мне показалось, что там стоит папа и довольно сердито твердит:
– И кто же это, Рыжик, разрешил тебе одной выходить на шоссе!
Вздрогнув и тряхнув головой, чтобы прогнать видение, я быстрым шагом пошла по направлению к дому. Идти предстояло минут десять, и мне не встретился ни один человек. Уже тогда, когда рука взялась за калитку, в голову неожиданно пришла мысль.
