— Я… я просто…
— Все в порядке, — так принято говорить, кажется?
— Да уж, теперь точно в порядке, — она вдруг усмехнулась сквозь слезы. — Это все нервы, правда. Это срыв, — она помолчала немного. — Знаете, наверное, это судьба. Я была несправедлива к вашему отцу. Судьба дала мне шанс исправиться. Правда, я им… своеобразно воспользовалась. Вы простите меня, Николай Глебович?
— Вам не за что… Да, конечно, — поняв, что так будет проще и быстрее.
— И перед отцом извинитесь за меня. Я знаю, что он сделал все, что мог.
И даже больше, наверное. Я, правда, не уверена, что он помнит…
— Он помнит.
— Он очень… очень талантливый доктор. Просто… просто нам не повезло, — Татьяна прерывисто вздохнула. — Николай Глебович, могу я вас просить быть нашим лечащим врачом?
Он удивился, но решил не спорить.
— Да, конечно.
— Спасибо.
— Тогда, на правах вашего лечащего врача… Не знаю, сказал ли вам Владимир Алексеевич, но паховый канал я тоже подшил — чтобы два раза не резать.
— Вы замечательный доктор. Как и ваш отец.
Чудны дела твои, Господи. Так он думал, глядя в спину заходящей обратно в здание больницы Татьяны Луцык. А когда обернулся — тогда понял, что на самом деле они чудны теперь. Потому что в паре шагов за его спиной стояла Люба. Стояла, скорее всего, уже какое-то время. А у него сегодня образцово-показательные выступления, видимо. Он шагнул ей навстречу.
— Привет.
— Привет.
У нее слегка удивленный вид. И она невозможно хороша — румянец, растрепанные мартовским ветром волосы, ярко-синий воздушный шарф и клетчатое пальто с перехваченной кожаным ремнем тонкой талией.
— Это была мама пациента. Я… ее сына сегодня прооперировал, — он зачем-то посчитал нужным пояснить.
— Ясно. Часто у тебя… такое?
— Впервые.
— Впечатляет.
Она иронизирует? Серьезно? И вообще — зачем она здесь?
— Ник, послушай. Я приехала, чтобы… — Люба словно прочитала его мысли. — В общем, я хочу попросить у тебя прощения.
Сегодня его день. Все у него прощения просят. Ник дернул плечом.
— Это не обязательно.
Но смотрит он почему-то в сторону. Ему ужасно идет это короткое двубортное темно-серое пальто, и даже торчащий из-за воротника капюшон неизменной толстовки — сегодня кирпично-красной — не портит.
— Ты хочешь сказать, что ты на меня… что я тебя… не обидела тогда? В нашу… последнюю встречу?
Он какое-то время еще смотрел мимо нее. А потом все-таки перевел взгляд на ее лицо. Губы дрогнули, и в лице его, в глазах вдруг появилось что-то совсем детское.
