И слышит их взгляды на своей спине. Жесткие взгляды упираются в его спину, как палки.
Все кончилось тем, что Юра бросил институт. Решил вырвать себя из Москвы, как морковку из грядки.
Мы прощаемся с ним на трамвайной остановке. Я знаю, что мы прощаемся навсегда. В минуту разлуки я понимаю его истинную цену. Цена высока. «Не думать!» – приказала я себе и шагнула на подножку трамвая. Вошла в вагон. Юра остался стоять на мостовой. «Не оглядываться!» – велела я себе. Трамвай тронулся. Захотелось выпрыгнуть.
«Стоять!» – приказала я себе.
Вот так, наверное, я бы кончала с собой. Не думать. Не оборачиваться."
"Юра был худ, простоват, воровал в детстве. Я ждала другой любви. И дождалась. В той, другой, любви я светила, в моих лучах грелись, а потом бросили на мостовой. Однокурсники были бы довольны. Все поровну, все справедливо.
Юра уехал. На его месте в моей душе образовалась воронка. Ее надо было чем-то заполнить. Забросать словами.
Я иду к Виноградской. Мы сидим и молчим. Потом пьем чай.
Беседуем, не важно о чем. Я подзаряжаю об нее свой севший аккумулятор, и моя душа распрямляется во все стороны надежды.
В жизни Виноградской была похожая ситуация: ее любили, она не оценила.
Ее любили, она мучила. Я думала, что ТАКОЕ только у меня. А оказывается, и у Катрин. Оказывается, у человечества есть несколько жизненных матриц: разделенная любовь, неразделенная любовь, треугольник. Эти три варианта накладываются на разные характеры, на разных людей, и получается бурлящий суп из страстей человеческих.
В Катрин влюбился брат известного режиссера. Это было перед самой войной.
– Он был красивый? – спросила я.
– Копия своего брата, только без таланта.
Весь талант рода вобрал в себя младший брат, а старшему досталось все благородство. В нем было столько благородства, что его хватило бы на сорок человек, и все это он сложил к ногам Катрин.
Катрин была разграблена предыдущей любовью Икс. В ней тогда ничего не рождалось: ни сюжетов, ни детей, ни чувств.
Внутри была пустыня, один песок.
– И что он сделал? – спросила я. – Уехал?
– Застрелился.
– Как? – онемела я.
– Он пришел ко мне. Хотел поговорить. А я торопилась.
– А он?
– Он сказал, что застрелится.
– А вы?
– А я торопилась... А потом слышу – щелчок, такой негромкий, как будто спичкой чиркнули по коробку. Я повернулась. А он лежит.
– Боже мой!... – ужаснулась я.
Виноградская покачала головой, как бы согласившись с моим ужасом.
