Кто-то уже распахивал все четыре посеченные осколками дверцы уцелевшего «Хорьха». По-моему, не ребята из разведвзвода, а обычная пехота. Меня это ничуть не беспокоило: пусть нагребут какие угодно трофеи, каждый в батальоне знает: все немецкие документы следует выгребать до последней бумажки и доставлять куда следует… А этот, в расстегнутом кителе, точно, офицер – на правой петлице у него обычная эсэсовская геометрия – я не мог разглядеть, сколько там «кубиков», но, судя по тому, что они покрывают всю петлицу, должно быть пять, – а значит, подполковник.
Тоже неплохо. Должен знать что-то для нас полезное, а если начнет запираться, Анжеров ему быстро напомнит, что его дивизия творила в Югославии – жгла села, расстреливая, а то и бросая в огонь их жителей, натворила массу других мерзостей, так что югославы прямо-таки жаждут душевно побеседовать с кем-нибудь с той же эмблемой на петлице, что у него, и особенно обрадуются офицеру…
…Анжеров никак не мог пожаловаться на судьбу – ему досталось целых тридцать восемь собеседников.
Тирольцев давно уже отправили в лагерь для военнопленных, но камеры бывшего полицейского участка чуть ли не трещали по швам, не рассчитанные на такой наплыв постояльцев. Ничего, кое-как разместили. О лежачих местах для каждого и речи не шло – ничего, не баре, и сидячими обойдутся. Тот, в расстегнутом кителе, лысоватый, оказавшийся и в самом деле подполковником из штаба дивизии (и единственным офицером среди пленных, остальные четверо отправились в Валгаллу трудами Кардашова), поначалу склочно пытался качать права: почему его, старшего офицера, запихнули в камеру к рядовым, где даже прилечь негде, да и нары без матрацев? Но мы с Анжеровым немножко поговорили с ним про югославские дела, после чего он превратился во что-то близкое к медузе и перестал ныть о своих правах.
(Что интересно, среди пленных оказался с десяток легко раненных, легко передвигавшихся на своих ногах, а вот «тяжелых» не нашлось ни одного, хотя при таком обстреле они просто обязаны были быть. У меня были соображения на этот счет, продиктованные прежним опытом, но я, разумеется, не стал вдумчиво расспрашивать солдат – никогда этого не делал, зачем? Не было тяжелораненых – значит, не было, вот и весь сказ.
