«Студебеккеры» с пехотой понеслись вдоль автобана к пожарищам, держась метрах в двухстах от них. Вот они остановились цепочками, я видел в бинокль, как из них выскакивают солдаты и тут же залегают, как вытаскивают из кузовов «максимы», как грузовики отъезжают, как проносятся все мои бронесилы и, рассредоточившись, отрезают фрицам дорогу к отступлению. Броня и люди замкнули немцев в надежный, глухой «мешок», а потом открыли плотный огонь из всего, что нашлось. Какой-то ухарь даже выпустил по ним два трофейных фаустпатрона – надо полагать, исключительно для морального воздействия.
Один влепился в борт и без того качественно пылавшего бронетранспортера, а второй вообще разорвался метрах в десяти перед залегшими немцами.
Они сначала пытались отвечать – кто-то явно ими командовал, кто-то из командиров уцелел, но огонь становился все слабее и слабее: и потому, что их становилось все меньше, и оттого, что с патронами надо полагать, было небогато. Да и их командир должен был осознавать свое совершенно безнадежное положение…
Небо уже помаленечку серело, звезды тускнели, и луна, явственно побелевшая, клонилась к горизонту.
Слух ко мне почти совершенно вернулся, и я вдруг понял, что происходит, – немцы перестали стрелять. Совсем. Догадываясь, что это означает, я выпустил две зеленые ракеты – приказ своим прекратить огонь. Ну, они постепенно и прекратили. Настала прямо-таки оглушительная, звенящая тишина. Как-то вяло догорала подбитая немецкая техника, и легонький восточный ветерок уносил на равнину ставший жидковатым дым и крупные хлопья копоти.
Ага, вот оно! Взялись за ум нибелунги: возле одного из трех уцелевших бронетранспортеров поднялся немец в расстегнутом кителе, с непокрытой головой, наискось держа белый лоскут на какой-то корявой палке. Очень похоже, что это был их старший – по обе стороны автобана стали подниматься в полный рост «ваффены», бросая оружие, старательно задирая руки до отпущенных природой пределов. И было их что-то уж слишком мало для такого количества машин – я ведь сам видел, что они в бронетранспортеры набились, как сельди в бочку.
И сказал Кардашову:"
"– А хорошо твои ребята поработали, Костя, изрядно подсократили нибелунгов…
– Других не держим, – блеснул он великолепными зубами.
Я снова поднял к глазам бинокль. Обе наши густые цепи тоже встали в рост, подошли к немцам и, бесцеремонно подталкивая стволами и прикладами, сгоняли в два табунка по обе стороны дороги.
