Одну разукрашенную нитями стрелу Андрей вогнал аккурат под верхней наружной бойницей стены, еще три воткнул правильным полуовалом, удовлетворенно кивнул:
– Кажется, получилось. Смотри сюда, Иван Григорьевич. Чтобы дотянуться до стрелы, нужно довольно далеко вылезти из бойницы. Но достать можно. Наведи все пять пищалей в точку на полсажени выше стрелы. Так, чтобы поразить человека, что у бойницы будет стоять или из нее высовываться.
– Мы и сами наведем. Насобачились за последнее время, – тут же предложили ратники из наряда.
Но боярин только махнул на них рукой:
– Ништо, у меня все едино точнее получается. А когда стрелять?
– Когда кто-нибудь попытается стрелу выдернуть. Случится это в полночь, в темноте, так что смотреть придется в оба.
– Чего ждать, Иван Григорьевич? – развел руками пушкарь. – Давай мы до темноты там токмо дыру одну оставим."
"– До темноты – не надо, – сжал кулак Зверев и поднес к носу ратника. – Нужно ночью, когда стрелу попытаются достать.
– Ночью так ночью, – пожал плечами тот.
– Нам все равно, когда порох жечь.
Вечернюю мглу князь Сакульский встретил с тем же ощущением, с каким несколько лет назад впервые готовился вламываться в ливонский замок. Страх перед неведомым, желание убежать и спрятаться перемешивались с пониманием того, что делать это нужно, что иначе нельзя. Этого требует честь рода, этим шагом обретается право на боярское звание, это его долг и, на сей раз, от его успеха зависит будущее всей страны. Продолжат казанские банды сосать кровь и силу из восточной Руси – и не выдержит она, рано или поздно умрет, как многократно исполосованный плетьми человек.
Вернется Казань к московскому престолу – общая страна станет вдвое крепче, нежели ее родители были порознь. Путь же к единению один: выбить ногайцев из города и встать в нем твердой русской ногой.
– Но только почему крайним все время оказываюсь я? – покачал головой Андрей. – Нужно посчитать: может, меня родили в понедельник?
Полночь приближалась, неизбежная, как крах империализма.
Зверев растолкал Илью, отправил его в первый тур – предупредить еще раз, чтобы были наготове, – сам же раскинулся на шкуре и закрыл глаза:
– Господь всемогущий, куда я лезу? Надеюсь, потом Ты меня все-таки простишь… – Князь снял крестик, уронил его возле бедра и решительным усилием отсек все мысли, отрешился от всех чувств. Сейчас было нужно ощутить не это большое и здоровое тело, а ту кроху, что лежала на маленькой серебряной монетке.
