Пробежался по дому туда, куда даже король ходит пешком, потом выскочил на улицу, растер снегом руки, лицо. Увидел Пахома, неспешно чистящего Аргамаку шерсть.
– Ну что, дядька, сражаться будем? На рогатинах, на мечах?
Холоп отрицательно покачал головой.
– Ты чего? Не выспался? И вообще чего это дом такой тихий? Опять все в церковь ушли?
– Княгиня ушла. В монастырь.
– Ты чего говоришь, Пахом? Какой монастырь?
– В скит на Валааме. По льду с рассветом уехали. И дворня многая с ней подалась.
– Подожди, а как же это… Там… душегрейка, цветы… – От неожиданного известия все в голове князя перемешалось.
– Там, на сундуке… Прощалась, что ли?
– Не ведаю, – развел руками Пахом. – Собирались, видел, в сани грузились. Ты теперь здесь, за хозяйство не страшно. Приказчика надобно искать толкового. Без него никак.
– Подожди, – замахал руками Зверев. – Не понимаю все равно: какой монастырь, какой приказчик?
– Все, Андрей Васильевич, – вздохнул холоп. – Будешь ты теперь возвертаться в холодный дом. Ждать тебя больше некому, бояться за тебя – тоже.
Зайдешь – а там пусто. Токмо домовой да эхо.
– Пусто… – повторил князь, и до него наконец начало доходить, что именно изменилось в его жизни.
Полина ушла в монастырь. Больше он ее уже никогда не увидит. Совсем. Не нужно никого ругать, никого бить, никого пороть. Она ушла сама. Больше ее не будет. Как умерла. Навсегда.
Он прошел по расчищенному от снега двору, остановился на краю склона. Заводь, скованная льдом, спала, спал зачем-то привязанный к причалу ушкуй.
Тот самый, на котором вез их сюда, молодых, только повенчанных, князь Друцкий. Они тогда вообще ни разу из каюты не вышли. А Полине так понравилось, что она никуда не захотела уходить, пожелала жить на ушкуе. Маленький носик, голубые глаза. И по ночам от нее всегда пахло черемухой…
Андрей тряхнул головой, отвернулся: все, больше он ее уже не увидит. Никогда.
– Пахом, хоть кто-нибудь тут остался? Завтрак у нас будет?
– В трапезной накрыто. Княгиня велела приготовить.
Зверев кивнул, вернулся в дом, прошел в спальню.
Скинул душегрейку, надел теплую, подбитую горностаем ферязь с рукавами, опоясался саблей. Остановился перед букетом. Бессмертники. Их менять не нужно. Они могут стоять тут вечно. Интересно, расставаясь с ним сегодня, она пыталась провести над его лицом ладонью? Поцеловать на прощание? Ведь они расставались навсегда.
– Даже не разбудила. Ни слова, ни намека.
Он спустился в гулкую трапезную, сел на кресло, откинул сложенное вдвое одеяло.
