Были максимально честными, обнажёнными не только физически, но и душевно. Мы оба этого хотели. И всё было потрясающе, волнующе и страстно. Почти безболезненно.
Если закрыть глаза, я будто до сих пор вижу покадровую нарезку из воспоминаний. Мирон на мне. Во мне. Он меня целует, глубоко и жадно. И вколачивается в моё тело, выбивая из моего рта такие утробные звуки, на которые я, кажется, раньше была неспособна.
Свожу ноги вместе и отворачиваюсь к окну, прижимая к губам кулак.
Сколько у него уже было девушек после меня? Сравнивал ли он? Целовал так же, как меня? Или брал их безэмоционально и грубо? Ему нравилось?
Как-то одна моя знакомая сказала, что Мирон Гейден трахается только на своих условиях.
Тщательно выбирает, как и с кем будет это делать.
В универе вообще ходило много слухов вокруг Мира, а впоследствии их становилось только больше.
Я бы ничего не стала менять в нашей единственной ночи.
Кроме аварии, которую устроил Соколов. Оборвал жизни двоих людей. Теперь я тоже несу на плечах это бремя.
Стала соучастницей.
Встреча с Валентиной Головиной, матерью парня из второй машины, была делом времени. Я знала, что она выйдет на меня, попросит ответить за враньё. Пристыдит.
Да, я знаю, кто она. И мне категорически запрещено с ней разговаривать, впрочем, как и приближаться.
Мне запрещено, а ей всё дозволено. И терять Валентине уже нечего, потому что она и так потеряла в аварии, устроенной Соколовым, единственного сына. А я ради него солгала, сказав, что вторая машина вылетела на встречку первой и спровоцировала аварию.
Мне стыдно… и горько. Вначале казалось, будет легко. Что такого? Сказать всего несколько неправдивых слов. Мы живём в лживом мире, где каждый хоть раз в жизни соврал. Кто-то врёт каждый день. Святых нет. В моём окружении уж точно. Моё окружение любит деньги. Всё покупается. Любовь. Правда. Я.
— Больше двух говорят вслух, — влезает в мысли голос Марка.
Поворачиваю голову в его сторону. Быстрым движением стирая с щёк бегущие вниз влажные дорожки.
— Что?
— Вы оба очень громко думаете, и готов отдать половину своей печени, что об одном и том же, — продолжает подначивать, переводя взгляд с меня на брата. — У меня была социальная изоляция, пока вы здесь веселились. Может, хоть фотки порнушные покажете?
— Марк… — предостерегающе цедит Мирон. — Помолчи немного. Башка и без тебя трещит.
Я слышу, как под его пальцами скрипит кожаная оплётка руля, с такой силой он её стискивает.
