Мужики осмотрели нашу «постройку».
– Сегодня детей здесь разместим и стариков, – вынес вердикт один из переселенцев, – завтра очаг поставим. Первое время протянем. Там видно будет.
На пол землянки настелили еловых ветвей толстым слоем. Они помогали согреться, не пропуская стужу от промёрзшей почвы. Посреди домика оставили отверстие, под ним, убрав подальше ветви, выложили круг из камней и развели костёр. Обогрев от него сомнительный, однако всё теплее, чем на улице. Над ним повесили отыскавшийся у кого-то котелок.
Нагрели воды из собранного снега и пили кипяток, пытаясь согреться и заглушить неотступающее чувство голода. Места хватило и на нескольких женщин. С детьми остались те, что послабее.
Мы развели костёр неподалёку, солдаты принесли варева на ужин, кто-то нагрел воды, запивать нашу скудную пищу.
Я устроился на обломках от еловых лап, руки и ноги нещадно саднило. Кандалы натёрли кожу до крови, ободрав её до мяса. Отыскал в телеге своё старое исподнее, разорвал на ленты и принялся как мог, перевязывать раны.
– Погоди, – услышал чей-то тонкий голосок.
Ко мне подошла девушка лет шестнадцати, я узнал её, это дочь мужика, с которым я сегодня работал. Чернявая, с глазами, точно спелые вишни и алыми губами, то ли с мороза, то ли и правду такие сами по себе они были.
– Я помогу тебе, – она подошла ближе, набрала воду из котелка, разбавила её снегом и промыла раны. Потом обернула руки и ноги чистыми тряпицами, плотно завязала их, чтобы не сползли под кандалами.
– Готово, – улыбнулась она.
– Спасибо, добрая душа, – кивнул я ей.
– Не за что, – махнула мне на прощание девица и поспешила к своим.
Я глядел ей вслед, и в груди затеплилась надежда. Если мы ещё способны сочувствовать и сопереживать, значит, не очерствели наши души. Осталась в них и доброта, и человечность. Это по первой оглушило всех горем и тяжестью пути, но стоит случиться беде, и спешат на помощь незнакомые люди. Те же деревенские. Им ведь зимой тоже несладко приходится, а деток подкармливали наших, обозных.
Не скупились, несли узелками. И здесь. Почти все те, кто шёл дальше, работали плечом к плечу с переселенцами, которым суждено остаться. Как в горниле, выгорало в душе всё наносное и оставалось вложенное изначально: надежда, порядочность, доброта.
С этими мыслями, улыбаясь не пойми чему, устроился я под телегой, что стояла возле костра, и заснул. Рядышком со мной легло несколько мужиков. Вместе теплее, а нам надо выжить. Мне надо выжить. И вернуться домой.
