Повозку загнали поглубже, конвойные расположились поодаль, нас же осталось охранять трое.
Солдаты развели костёр, скоро над ним забулькал похлёбкой походный котелок. Нам огонь разводить запретили. Мы собрали детей, велели лезть им под телегу, сами же уселись вдоль бортов, стараясь защитить малышей от холодного ветра.
Устин достал мешок с сухарями, поделил на всех. Кормить нас и не подумали, не дали даже воды. Женщины собирали снег, чудом задержавшийся около деревьев, отдавали его детям.
Уснуть не удавалось, ветер разъярился к ночи, швыряя в нас палой листвой, пробираясь под одежду ледяными пальцами.
Изо рта вырывался пар. Устин непрестанно кашлял, лицо его было бледным, по лбу стекал пот. Начиналась лихорадка.
Женщина с грудничком подлезла под повозку, попыталась накормить малыша. Видно, молока от голода было совсем немного. Ребёнок заходился плачем, успокаивался ненадолго и принимался заново кричать. Мать сняла с головы платок, принялась пеленать младенчика в сухое. Сверху обернула шалью, уже подмокшей, но всё же тёплой.
Расстегнула короткий тулупчик, прижала дитя, стараясь согреть своим теплом. Позади неё жались друг к дружке старшие ребятишки.
– Как тебя зовут? – пересел я к ней поближе.
– Нюся, – ответила та, недоверчиво поглядывая на меня.
Я расстегнул свой тулуп и протянул ей:
– Держи, не то околеете к утру.
– А ты как же? – изумлённо смотрела она на меня.
– Дай мне свой тулупчик, как-нибудь перебьюсь.
Она не стала спорить и отказываться, быстро разделась, завернулась в мою одежду, протянув мне свою.
Как мог прикрылся от холода.
Мой тулуп был велик даже мне. Женщина, прижав к себе грудничка, завернулась в него, как в широкое одеяло. Под полами устроились старшенькие, положив головы матери на колени. Скоро всё семейство задремало.
– Дурак, – глядя на меня, процедил солдат, которому выпал жребий охранять нас, – помрёшь от своей жалости.
Отвечать ему не стал, отвернулся к телеге и попытался хоть немного поспать. За ночь сомкнуть глаз так и не удалось.
Слишком тревожно было на душе, а холод донимал с каждым часом всё сильнее."
"Под утро, вконец окоченев, я поднялся и принялся разминаться, чтобы разогнать кровь и хоть немного согреться.
– Чего ты тут пляшешь? – приблизился ко мне хмурый вояка.
– Греюсь, – ответил я, зубы отстукивали дробь, тело стало непослушным.
Нюся, открыв глаза, встрепенулась, подняла детей, забрала свой тулупчик и протянула мне мой.
– Возьми, мы согретые, сам не помёрзни.
