Не успели мы покончить с зерном, как заявился продотряд. Да не на один день. Двенадцать человек по нашу душу пожаловали, с ружьями, половина военные, кто из разорившихся крестьян на эту паскудную работёнку подался, остальные большевики, то есть – начальство. Приехали все верхом, за ними тянулось несколько телег для зерна.
Главным у них был пузатый мужик по имени Пахом, мордастый, с пышными усами. Такого хоть самого под продразвёрстку пускай, точно уж не последний кусок доедает. Безликие солдатики, все как один в грязной, пропылённой форме.
Бывшие крестьяне с завистливыми глазами. И молодой, а потому не в меру деятельный представитель Комбеда, Митька, лезущий во все дворы, вынюхивающий, что и где не так лежит.
Посовещались мы с мужиками и решили их на постой к Евдокии определить. Всё равно дом обнесли так, что там, кроме тараканов, и не осталось ничего. Её саму с детьми на время дядька Панас приютил: изба у него большая, всем места хватит.
Бабы притащили прибывшим малость продуктов, встретить, так сказать, «дорогих» гостей.
Из дома Данилы обустроили они свой штаб. В большой комнате поставили уцелевший стол, пару табуретов для себя и начали с того, что собрали всех мужиков деревни на агитационную беседу, дескать, не просто так у вас хлеб берём, покупаем, а что дёшево, так для своих же. Солдатиков кормить надо, города без хлеба сидят. Повымрут без зерна нашего.
Мужики теснились в душной комнате, хмуро поглядывая на юнца из Комбеда, что с пылом вещал о совести и прочей мишуре. Одно было понятно, заливается он не просто так.
Выходит, прав Панас, обдерут, как липочек всех.
Вечером, выйдя, наконец, от наших гостей дорогих, собрались мы возле дома дядьки Панаса. Кто курил, кто просто вздыхал, сидя на завалинке.
– Что думаете? – подал голос Пётр, хитроватый мужик, на деревне его не очень любили. Если он что и делал, то только с прибытком для себя.
– Чего тут думать? – насупился дед Архип.– Сказано, значит, сдадим. Или у нас выбор есть?
– Так и раньше приходили, – подал голос Иван, сильно пьющий, с давно заброшенным хозяйством, над которым билась его жена с детьми, – ничего, живы, с голоду не умерли.
– Помолчи уж, – оборвал его Панас, – кабы не твоя Алёнка, давно бы богу душу отдал.
– Нечего попусту языками молоть, – встал отец, выкидывая окурок, – будто дел больше нет. Пойдут по дворам считать, тогда и узнаем. Попросим за Евдокию, может, пожалеют её с ребятишками, да за Архипа. Теперь по домам пошли, нечего из пустого в порожнее лить.
