Какой же он сукин сын!
Тэд чуть сильнее сдавил мою руку, и я готова была поклясться: там, где наша кожа соприкоснулась, пробежал электрический разряд. Но, кажется, ловец этого не заметил. Он был занят другим: его взгляд буквально ощупывал мою кожу. Я чувствовала его прикосновения на голых плечах, шее, губах.
— Ты мое наказанье, мое спасение от безумия и безумие же во плоти. И я не врал, что хочу тебя до одури. Прямо здесь и сейчас. На этом столе. Я хочу слышать твои стоны. Видеть откинутую назад голову. Чувствовать, как ты сжимаешь меня изнутри.
Мне даже наплевать, что ты из золотого квартала. Того, который я ненавидел всегда, сколько себя помню, и всех его обитателей, избалованных вседозволенностью богатства.
Во мне словно что-то оборвалось. Улетело в колодец мрака. Разбилось. Этот ловец был ничуть не лучше Грега. Мужу от меня нужны были деньги. Этому — мое тело. А если причина в том, что я его якорь? Ну не может мужчина так бесстыдно и откровенно говорить о своих желаниях. Или может?
— Определись, чего в тебе больше: ненависти или желания, — я подалась вперед, через стол, наплевав на стыд и смущение.
Простынь тут же съехала на талию, но мне было не до нее. Мы оказались лицом к лицу. Между нами не было и ладони расстояния.
— Ненависти. И в первую очередь к себе. Но знаешь, детка, я привык добиваться желаемого. Тебе хочется расквитаться с мужем, отомстить и вернуть состояние. Мне — тебя. Поможем удовлетворить желания друг друга. Сделка более чем честная.
Он по прежнему держал мою руку.
Да и как сказал сам Тэд, пощечина — жест аристократов. Оттого я плюнула. Ему в лицо. Со всей яростью, что кипела в душе.
— Да пошел ты!
Он замер, а потом медленно отпустил мою руку.
Уходила я в звенящей тишине. Во время разговора мы не разбили ни одной чашки, но было такое чувство, что я ступаю по осколкам.
Уже в коридоре услышала насмешливое:
— Не забудь оставить простынь. Она моя.
Ткань тут же упала на пол. Как будто ловец думал, что без этой тряпки я от него никуда не уйду. Платье, вчера промокшее насквозь, сегодня напоминало доску.
Но я влезла в него. Правда, прежде пришлось несколько раз ударить им о край ванны, а потом основательно помять.
Дверь закрывала все так же в тишине.
Прижимая к груди талмуд, направилась по улице, не особо разбирая, куда именно. Но потом злость, что застила глаза, не улеглась, но чуть сменила краски с багряных на чернильную синь, и я узнала серебряный квартал."
"Этот ловец, оказывается, неплохо устроился. Лицемер.
