Я достал письмо, найденное мною среди бумаг Томаса Ловетта.
— И в этом случае король не станет проявлять снисхождение, — прибавил я, развернул письмо и, стараясь скрыть волнение, продолжил: — Мадам, вторым палачом покойного короля был не Томас Ловетт. В тот день Ловетт занемог. Человеком, следившим, чтобы Брендон не дрогнул, и показавшим голову короля толпе, был Генри Олдерли. Я видел это сам, своими глазами, только не знал, кто прячется под маской. Вот почему во времена республики дела Генри Олдерли процветали.
Кромвель оказывал ему покровительство.
Пепел и кровь.
От лица леди Квинси отлила вся кровь.
— У вас нет доказательств.
— Это письмо — достаточное доказательство. Оно написано рукой Кромвеля.
Тут половица скрипнула снова. Потом еще раз. Пламя свечей задрожало. Из-за ширмы вышел высокий мужчина."
"Я упал на колени. Леди Квинси встала и присела в реверансе.
— Дайте мне письмо, — приказал король.
Его величество отошел в сторону, чтобы прочесть послание. Я застыл, будто каменное изваяние.
Леди Квинси села на прежнее место. Время шло. Ноги у меня ныли от долгого стояния. Угли в камине рассыпались в пепел. Одна свеча оплыла, затем погасла. Сколько времени нужно, чтобы прочесть одно короткое письмо и обдумать его содержание?
Мне показалось, что король плачет. Но когда он наконец повернулся к нам, на его лице не было слез, а рокочущий голос звучал так же спокойно, как обычно.
— Марвуд, вы ведь были там, не правда ли? В толпе у Банкетного дома.
— Да, сэр.
— Какое впечатление на вас произвел мой отец? Как он себя вел?
— Ни один человек не смог бы держаться с бо́льшим достоинством, чем он, сэр.
— Я вспомнил маленького человека с печальным лицом, в жилете и с ночным колпаком на голове. Вспомнил, каким невозмутимым он казался и как безукоризненно властвовал собой. — Ваш отец вел себя как подобает королю.
— Вы были всего лишь ребенком, — мягко произнес монарх. — Увидеть подобное зрелище… Что вы тогда думали? Что делали?
— Я плакал, сэр.
Кровь и пепел.
Пепел и кровь.
Позже леди Квинси отправила меня домой в своей карете, той же самой, в которой я ехал, когда она разговаривала со мной возле Новой биржи, однако эмблему на дверце уже заменили. Когда слуги освещали мне дорогу, я заметил, что на месте герба Олдерли — самки пеликана, кормившей птенцов, — появился знак вдовы: ромб, внутри которого были изображены незнакомые мне символы. Надо думать, это герб сэра Уильяма Квинси, объединенный с ее собственным.
