Пока все происходящее вполне объяснимо и без тварей.
Никто из зала не возразил. Все молчали. В такую минуту каждому хотелось сбиться, как овцы, в кучу. Даже деда Никитича положили здесь же, на раскладной кушетке."
"Малютин сидел отдельно от других, развалившись сразу на три сиденья. Когда он попытался заикнуться про Тимофеева, староста отмахнулся от него, как от надоедливой мухи:
– Ничего с ним не сделается. Целее будет. Там дверь крепкая и окно заделано.
«Окна! – От этой внезапной мысли биолог подскочил, как подброшенный катапультой.
– Кто-то должен следить за окнами второго этажа. Ну почему они такие бараны?»
– Так-то лучше. – Староста отложил отвертку и перестал ковыряться в приборе, который стоял перед ним. – Пока Вася не нашелся, ремонтом занимаюсь я сам. Глаза боятся, а руки делают. Уже починил громкую связь.
Он нажал на кнопку, включая переговорное устройство внутренней радиосети. Шнур тянулся к стоящему чуть поодаль генератору, который урчал, как огромный кот.
– Внимание! – произнес он в микрофон непонятно кому.
– Проверка связи! Проверка связи!
И уже протянул руку, чтобы отключить радиосеть, когда все услышали на том конце провода чье-то сбивчивое дыхание.
Звук доносился из стоящего рядом на полу динамика.
– Меня кто-нибудь слышит? Ребята… Люди… Отзовитесь… Кто-нибудь! Я боюсь. Там кто-то ходил за окном…
Это была Надежда. Та самая, которая не пришла с Фермы. Вообще-то к сельскому хозяйству она имела мало отношения, а до войны работала секретаршей. Малютин ее считал истеричкой, но признавал, что бывают дамочки и хуже.
– Солнышко, успокойся, – староста заговорил как заправский психолог. – Никто тебя не тронет. Ты где находишься? На Ферме?
– Д-да. Была в оранжерее, потом все ушли. А я не видела…
– Они, такие-сякие, тебя забыли. Я уже отправил Максима и Петровича за тобой.
Врал, чтобы успокоить. Никого он еще не отправил.
На том конце провода возникла пауза. Потом они услышали звук, похожий на глухой удар по металлу. За ним последовал еще один, будто били в корабельный колокол.
– Быстро вы добрались… – скороговоркой затараторила женщина. – Пойду открою.
– Мы не… – Староста не успел договорить, потому что из динамика донесся скрип, с которым обычно поворачивался плохо смазанный штурвал гермодвери. Потом – звук, похожий на одинокий всхлип, и шум от падения, будто перевернулся шкаф. Еще Николаю послышалось какое-то ворчание. А дальше была тишина, которая могла быть только при обрыве провода или отключении станции на том конце.
