Потому что теперь он был не экспериментатором, а объектом эксперимента.
И как бы дико ни звучала эта мысль, у нее было подтверждение: шприц в серой, шершавой даже на вид руке твари, надевшей кепку полковника. Обычный пятикубовый шприц. Не очень чистый и почти непрозрачный.
Мутная темно-красная жидкость, набранная в шприц, была неоднородной, будто плохо размешанный кисель. На дне виднелся осадок.
«Плазма. Кровь… Кровь одного из них».
В противоположном конце комнаты под потолком висел крюк. На крюке что-то раскачивалось – мерно, как маятник.
Видимо, подвесили это совсем недавно, и оно еще сохраняло амплитуду.
Глаза привыкали к темноте – совсем не к его радости! – и он разглядел рядом еще одну старую койку с панцирной сеткой. Кто-то лежал на ней. Этот кто-то не шевелился и был накрыт с головой дерюгой, похожей на старый мешок. Видны были только ноги и руки, выпростанные из-под мешковины. Одна из рук была покрыта страшными язвами.
Малютин всегда считал, что умение терять сознание в нужный момент когда-то имело важный приспособительный смысл.
Но у него с этим геном было что-то не так. Он даже от доз алкоголя, близких к критическим, не «вырубался».
Поэтому и сейчас сознание его оставалось чистым как горный родник, даже когда разум отказывался воспринимать происходящее, а инстинкты вопили.
Существо снова зашипело, забулькало горлом и поднесло шприц к его руке. Только сейчас Малютин почувствовал выше локтя мешавший кровотоку слабо и криво закрученный жгут.
Так жгут мог затянуть только тот, кто видел подобную процедуру только на картинках.
«Книжки с картинками… для детей. «Я познаю мир»… Вот так они его и познали. Или не все из них. А только этот?»
Мысли помогали Малютину хоть немного держаться за зыбкую почву реальности, скользить по ее рельсам и не сваливаться под откос. Но все это были ходули, слабые подпорки для сознания. Реальным в мире был только страх.
Не было ничего позорного в том, если бы в такой ситуации он начал верещать как резаный поросенок.
А он сохранял молчание, но только потому, что у него от ужаса отнялся язык.
«В лучшем случае я умру от того, что оно мне воздуха в вену вкачает. В худшем – от какой-нибудь инфекции. А что в самом худшем?..»
Внезапно ему вспомнилась еще одна фотография, которую он составил из четырех обрывков, но почему-то не запомнил, не воспринял, когда рылся там, в бумагах.
Лицо за стеклом. Заспиртованный зародыш. Вернее, уже почти ребенок.
