Она знала, что в ней есть обаяние, которое, правда, слегка заржавело от долгого неупотребления, учитывая, что она спрятала его подальше после того, как с нею приключилась беда."
"– Так будьте любезны продемонстрировать мне это свое знание, – произнес он.
Принц жестом указал на стул, обитый бархатом шоколадного цвета. Возможно, и сама она для принца что-то вроде стула, несмотря на исходящие от него чары. Элайза почувствовала себя абсолютно обессиленной, хотя, возможно, это и к лучшему.
Элайза осторожно и, надеялась она, грациозно села на самый край стула, чтобы, если возникнет необходимость, тут же сорваться с места, и сложила руки на коленях.
Боже!.. Стул оказался таким мягким. Он бережно и почти сладострастно прижался к ее ягодицам. Высокая, веером расширяющаяся кверху спинка манила к себе, как руки любовника. Ее прежняя жизнь, в каком направлении ни посмотри, показалась такой узкой и усыпанной шипами, что охватившая Элайзу расслабленность настолько поразила ее, что едва не выбила из колеи.
Элайза робко сдвинулась на дюйм глубже, когда лорд Ла Вей сам медленно уселся на стул напротив.
В Суссексе он приходит в себя после нападения, говорили ей. Теперь Элайза почему-то думала, что это было не нападение, а апоплексический удар.
Она видела два лица, отражавшихся в полированной поверхности стола: его – мастерски отесанное, как благородное дерево, ее – маленькое и белое, как будто ничего не выражающее.
– Великолепно! Мы установили, что вы действительно знаете, что значит сесть. Это очень хорошо, потому что я не выношу лгунов. – Говоря это, принц снова чуть улыбнулся. И по ее мнению, он сделал это для того, чтобы смягчить слегка вызывающую фразу.
Элайза, в свою очередь, тоже напряженно улыбнулась. «Демонстрирую свою способность улыбаться», – мелькнуло у нее в голове.
– Какова, по-вашему, ваша квалификация, миссис Фонтейн?
Как интересно выразился лорд Ла Вей.
Как будто он единственный может судить о том, есть ли у нее вообще хоть какая-то квалификация.
– Я прошла обучение… – Элайза была шокирована собственным голосом, прозвучавшим как гнусавое кваканье, хотя, возможно, все дело было в напряженной атмосфере, создавшейся в результате его высокомерной манеры держаться. Она откашлялась.
