Все это моя вина. Это я сделала с ним.
– Ты не сделала ничего плохого, ты только любила его, – возразил Ла Вей. – Это с ним сделал его отец. Ты не можешь защитить его от мира. Но ты можешь научить его, как жить в этом мире. В твоих силах объяснить Джеку, что он может остаться добрым, даже если все остальные несправедливы к нему. И кто может все это знать лучше тебя?
Элайза повернула голову, чтобы посмотреть Филиппу в глаза. А потом провела пальцем по его подбородку, его чувственным губам, и он не противился этому. Он просто наблюдал за ней, его глаза горели, пляшущие языки пламени отражались в его зрачках.
Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга.
Кто бы мог представить, что у столь сурового человека такое большое и прекрасное сердце?!
Элайза нежно поцеловала его в губы.
А потом потянулась к пуговице на его сорочке.
Казалось, время замедлилось и двигалось вперед маленькими шажками. Элайзе пришло в голову, что она могла бы вечно оставаться в чистилище «нерасстегнутой пуговицы»…
Наконец пуговица была расстегнута.
Элайза с облегченным вздохом развела в стороны полы его сорочки, провела ладонями по твердой бархатистой груди Филиппа и снова вздохнула.
– Как же я хочу тебя! – прошептала она.
Филипп запустил пальцы в ее волосы, а она запечатлела в основании его шеи поцелуй – в том месте, где его сердце билось сильно, быстро, неистово, как и должно биться сердце настоящего воина."
"А потом, когда их губы встретились, когда поцелуй стал одновременно голодным, яростным и нежным, ее пальцы осторожно пробежали по дорожке волос, разделившей его гладкие мышцы, рассеченные шрамом.
Эта рана могла убить его, однако стала дорогой, соединившей их, поэтому Элайза бережно дотронулась до нее.
Ла Вей заерзал, когда его плоть восстала и зашевелилась.
Соскользнув с его колен, Элайза сама опустилась на колени между бедер Филиппа, чтобы провести языком по дорожке волос, убегавшей под его панталоны.
Потом она потянулась к пуговицам на них. К счастью, пуговицы быстро повиновались ее пальцам.
Его освобожденная плоть тут же подскочила к ее руке, и Элайза накрыла ее губами.
Дыхание ла Вея стало прерывистым.
Элайза втянула в себя его восставшую плоть, потерла рукой ее основание. Сделала это еще раз. И еще.
Филипп с тихим стоном выгнулся навстречу ей. Его руки вцепились в ее волосы, голова откинулась назад, мышцы на шее напряглись. Из его уст вырывались несвязные прерывистые слова:
– Святая Богородица… Как хорошо… Элайза…
Возбуждение ла Вея накрыло и ее.
