Я уверен, что ты вырастешь очень хорошим человеком, потому что ты уже сильный, смелый и изобретательный, а еще отважный, добрый и умный. А Колетту мы пожалеем и будем снисходительны к ней, потому что только несчастливые люди могут говорить такие нехорошие вещи. Хорошо?
– Хорошо. – Похоже, Джек стал несколько веселее. Глубоко вздохнув, он прижался к груди Филиппа.
– Временами мы очень остро чувствуем что-то, да? Настолько остро, что нам хочется убежать от этого, разбить что-то. Но ты должен остановиться и сначала подумать, не испугается ли за тебя человек, который тебя любит, не будет ли по тебе скучать.
Ты всегда можешь сказать своей маме, что тебя тревожит. Твоя мама очень беспокоилась, Джек. И… я тоже, – договорил он.
– Прости меня, Великан.
– А теперь я отведу тебя домой, хорошо?
– Хорошо, Великан.
Ни Джек, ни Филипп не услышали шагов Рамзи и Элайзы, поднимавшихся по лестнице, ведомых прерывающимся светом фонаря наверху.
Дождь стал чуть слабее после настоящего ливня, и, несмотря на уговоры викария дождаться утра в его жилище, они все захотели вернуться домой.
Всю дорогу по холмам Ла Вей нес спящего Джека на руках, а Элайза освещала путь фонарем, огонь в котором, слава Богу, не гас.
В пути они хранили молчание – подавленное, смиренное, благоговейное, тихое и очень покорное.
Ни один из них не чувствовал холода.
Филипп не думал, ни о чем не думал.
Он просто прорывался сквозь тьму, как животное, выскочившее из ловушки, потому что был готов ради нее на все. Он не мог различить, что лучше для нее, а что для него самого, потому что они, казалось, были одним существом.
"
"Филипп полагал, что такое происходит, когда кто-то еще становится твоим сердцем. А еще он догадывался, что Элайза слышала все, что он говорил Джеку.
Туча промчалась мимо полумесяца, тот наконец засиял на небе и осветил им дорогу домой.
– Прости меня, мамочка. Я люблю тебя, мамочка.
– Я знаю, солнышко мое. Я тоже люблю тебя. Ты ведь больше так не поступишь?
– Нет, мамочка, – сонно пробормотал Джек.
Стянув с сына промокшую одежду, Элайза вытерла его сухим теплым полотенцем, а затем надела на него ночную рубашку.
В постель она отправила Джека с подогретыми кирпичами, чашкой горячего шоколада и львом.
Элайза прижимала Джека к себе, пока он не заснул, а произошло это почти мгновенно.
Она слушала ровное дыхание сына и считала его вдохи, словно хотела восстановить пропущенные за то время, когда мальчуган находился на колокольне, безуспешно пытаясь позвонить в колокол.
