Они ползут и множатся, охватывая все, что только можно.
Маруся плачет. Я бы тоже хотел… Но не могу. Тяжело дышу, раз за разом сглатываю и воспаленным взглядом пялюсь на то, как она зажмуривается и крепче прижимает к груди тот листок, о котором я успел забыть. Машка словно бы пытается оторвать его от себя. Пытается, и не может. Сейчас я догадываюсь, что там. И сам не знаю, готов ли увидеть. Никак не могу уложить внутри себя полученную информацию. Хотел бы, чтобы это было неправдой. Чем-то нереальным… И в то же время понимаю, что отвергать бесполезно.
Моя Манюня носила нашего ребенка, и меня не было рядом, когда она его потеряла. Она прожила это самостоятельно. Прожила, но до конца, очевидно, еще не оправилась. Помимо боли, которую мы, наконец, разделяем, ощущаю такое удушающее чувство вины, что впору вынести себе мозги, как это сделал когда-то на моих глазах папаша Ридера.
Я смогу ей помочь? Я должен ей помочь.
– Покажи, – голос выходит с хрипом, очень тихо. Маруся кивает, но не двигается. Даже глаза не открывает.
– Манюня… Давай. До конца.
Накрываю ее пальцы своими. И она отрывает листок от себя. Дает его мне, но не отпускает. Со своей стороны осторожно придерживает. Как нечто очень ценное, словно боится, что этот снимок рассыплется.
Ощупывая гладкость фактуры, глубоко вдыхаю и опускаю взгляд.
Сразу же задыхаюсь.
Думал, там будет что-то мало различимое, тогда бы принять было легче. Но нет… Голова, маленькое тельце, ручки, ножки. Дурак бы понял, что это ребенок. Мой ребенок.
Марусин. Наш.
Сердце на куски рвет.
Долго разглядывать не могу. Может, и хотел бы… Да не вывезу. Выпуская снимок, кладу ладони Титоше на талию. Когда подтягиваю к себе, чтобы обнять, она прячет листок между нашими телами.
– Прости меня, – шепчу, касаясь губами ее волос. – Прости, Манюня.
– Нет, ты не виноват, – суетливо мотает головой. – Я сама…
– Как же сама… Не говори ерунды, – впервые ощущаю, что не владею достаточным запасом слов. – Помолчим, Маруся. Дай продышаться.
Невозможно выразить все, что изнутри рвет.
Едва себя держу, а должен еще и ее. Хотя, наверное, только эта ответственность и придает сил. Вдыхая, наполняюсь. Отпустить, конечно же, сходу не получается. Но слегка притушить эмоции, чтобы продолжить разговор, удается.
– На присягу ты приезжала уже после больницы?
– Через неделю после выписки.
Даже выругаться не могу. Любая реакция кажется недопустимой, неестественной и неуместной. Просто сгораю.
Глаза, наконец, обжигает влагой.
