Через десять минут подъехала группа немецких солдат.
Летчик встал, отряхнулся. Поднял руки. И на исковерканном диким произношением немецком прокричал:
— Не стрелять! Я сдаюсь!
Вскоре он сидел в натопленной избе, принадлежавшей раньше сельсовету. Его допрашивал при помощи переводчика сотрудник тайной военной полиции. При этом беседу вел крайне вежливо, даже угостил пленного сигаретой.
— Прошу отметить, что я сознательно перехожу на вашу сторону, — сказал летчик.
— Почему вы идете на такой шаг? — спросил гестаповец.
— Бесперспективное сопротивление. В воздухе господствует немецкая авиация. Уровень ваших пилотов и техники гораздо выше нашего. Нас гонят на убой, да еще под сладкие песни безмозглых агитаторов. Мне надоело быть бессловесным дураком, готовым сложить голову в никому уже не нужной борьбе.
— Карашо, — коверкая слова, прокаркал по-русски, расплываясь в улыбке, гестаповец.
И продолжил допрос. Приподнял бровь, когда услышал на вопрос о родственниках в номенклатуре:"
"— Я, Забродин Николай Антонович, являюсь племянником заместителя наркома путей сообщения Сергея Забродина.
— Это что же, в распоряжении вашего родственника все железные дороги СССР? — жадно заинтересовался немец.
— Фактически да.
Улыбка немца стала еще шире…
Часть третья. За линией фронта
Глава 1
Алевтина коснулась моей забинтованной головы и заплакала.
Мы стояли в тесной ординаторской московского эвакогоспиталя. И она не могла насмотреться на меня.
— Я ведь думала, что все! Три дня назад ночью проснулась, сердце заходится! И ты перед глазами!
— Три дня, — усмехнулся я, внутренне удивившись ее иррациональному чутью — именно в это время я погибал в ледяной воде.
— Не скрою, были тогда некоторые трудности. Но не слишком серьезными оказались. Мы их преодолели.
Мы преодолели… Точнее — за меня. Сам я достаточно успешно шел ко дну, когда мой сержант ухватил меня за шкирку, а потом волоком тащил по льду.
Немного оказалось нас, выживших. Большинство отвлекающего отряда полегло.
Некоторые бойцы потеряли голову и легли под немецкими пулеметами не за понюшку табаку. Другие дрались отчаянно и продали свою жизнь дорого. Но главное мы сделали — отвлекли силы немцев и дали уйти, пусть и с потерями, остаткам полка.
В один прекрасный миг наш бой превратился в бойню. Никакого управления. Никаких приказов. Каждый за себя.
И мы вышли. Я и четверо бойцов спецбатальона. Израненные, еле волочащие ноги, но живые, доползли до своих.
