На ней уже дрожала блестящая капля жидкости, словно дразня меня. Римман еще сдвинул мою руку, проводя по воспаленной от возбуждения гладкости и размазывая влагу.
— О, Господи! — хрипло пробормотал он.
Чувствовать его в своей руке — это было так ошеломительно и нестерпимо горячо. Внутри словно с треском срывались какие-то запоры, и моя грудь и голова становились все свободней, отдавая все больше пространства закручивающемуся вихрю вожделения. И это было так восхитительно — пугающе. Но все эти ощущения показались мне ничем, когда Римман стал двигать моей рукой по своему стволу.
"
"Первое же движение вырвало удивленный стон у меня и резкое рычание у Риммана. То, как нежнейшая кожа под моей рукой двигалась по невообразимо твердому основанию, заставило сжаться моё лоно. Я уже безумно хотела знать — каково это, ощутить нечто такое твердое и раскаленное глубоко у себя внутри. Моя грудь невыносимо болела, зажатая тисками белья, для которого стала вдруг велика. В низу живота что-то болело и пульсировало, заставляя, казалось, всю имеющуюся в организме жидкость стечь мне между ног.
Римман двигал моей рукой, не отрывая глаз от моей выставленной под его взгляд промежности. Его лицо было напряженным, как от гнева, рот приоткрыт, и клыки выскользнули в устрашающем оскале.
— Охренеть, Ники, ты просто течешь, — прохрипел он. — Я готов рехнуться от твоего запаха.
Дыхание Риммана было таким бурным, что казалось, он задыхается. Неожиданно он отпустил мою руку.
— Сама! — рыкнул он.
— Давай, Ники!
Я замерла на секунду, сомневаясь. Но Римман издал такой гневно-умоляющий стон, что я сжала пальцы и стала скользить по его каменной твердости самостоятельно. И с каждым движением моё собственное возбуждение поднималось все выше, виток за витком.
— Сожми его! Жестче! Быстрее! — выдыхал Римман приказы сквозь беспрерывные гортанные стоны и рык. — Давай, Ники, не останавливайся!
Член его стал еще жестче и толще в моей руке и пульсировал. Римман сорвался на рёв, выгибаясь и яростно толкаясь в мою руку.
— Н-и-и-и-к-и-и-и! — от его вопля задрожали стекла, и на мою руку и живот плеснулась раз за разом густая, раскаленная жидкость.
Тело Риммана дергалось в конвульсиях, а лицо искажалось, как в агонии. Я смотрела на него и почти проваливалась в собственный оргазм от вида подобного концентрированного мужского наслаждения. Римман вдруг упал на колени и обхватив мои ягодицы, резко сдвинул к самому краю подоконника.
