Не можешь без неприятностей, да? Адреналину не хватает, да? С убийцей задружился, да?
— Нет, — прервал Павел возмущенный монолог. — Володь, хватит уже меня пугать. Врешь ты все… Мне бы попить чего. Жарко сегодня.
Он повернулся и пошел в кухню, Макаров шлепал босыми ногами за ним, недовольно бубнил:
— Жарко ему… Чай я недавно заварил. Чего это я вру? Ничего я не вру, честное пионерское… Я, что ли, придумал? Про Серого все знают… Шоколадка в холодильнике. Что убийца, так это медицинский факт, мне знакомый мент говорил… Мне покрепче налей, чего-то я заработался, башка не варит.
И боятся его прям я не знаю как, я сам видел…
Павел налил чаю себе и Макарову, вынул из холодильника шоколадку, уселся напротив Володьки и еще какое-то время молча слушал, как тот перечислял всех, кто боится Серого прям не знаю как.
— А Серый, между прочим, говорит, что сам тебя боится, как ночного кошмара, — вставил Павел, когда Макаров на пару секунд замолчал, переводя дыхание. — Говорит, ты грозился их с Тамарой убить и дом сжечь.
— Да ладно! — возмутился Макаров. — Боится он! Это ж рабочие моменты, совсем другое дело! Мало ли что ляпнешь… Я ж на самом деле не убил бы, правда? Хотя как фундамент начали — это и убить мало, честное пионерское… Слушай, а как ты все-таки с Серым познакомился-то? А-а, я понял. Опять из-за Зои, да? Ну-ка, признавайся!
— Да, — признался Павел. — Хотя вообще-то, наверное, из-за ее мужа бывшего. Редкое дерьмо.
Он опять инстинктивно растопырил пальцы, брезгливо поморщился и вытер руки кухонным полотенцем.
— Морду бил, да? — догадался Макаров, внимательно следя за его манипуляциями. — Во дает. Еще ни с кем не познакомился толком, а уже нашел, кому морду набить. Хладнокровный ты наш… Расскажи."
"Павел рассказал не все, что узнал от Серого и понял сам. Не потому, что от Володьки надо было что-то скрывать. Он сроду от него ничего не скрывал… Но сейчас вдруг захотел оставить что-то только себе. Не потому, что этого больше никто знать не должен, а просто из жадности.
В детстве однажды он жадно захотел, чтобы одна ложка была только его, и ничьей больше, и тетя Лида отнесла ложку к граверу, и на ней красиво написали «Павел Браун». Ложка абсолютно ничем не отличалась от всех остальных, но он всегда выбирал именно ее в ящике буфета. Когда подрос — уже не выбирал, но всегда знал, что у него есть своя ложка, только его и ничья больше. «Инстинкт собственника, — говорила тетя Лида. — Американские капиталистические гены».
