Спустился, поднял голову, чтобы оглядеться, и даже повернул ее чуть в сторону, но лишь чуть: точно в висок ему уперся ствол револьвера.
— Тихо, рот закрыт, идем вперед, — голос, прозвучавший над ухом, был женским, но рука, жестко ударившая его в горб, подталкивая вперед, была совсем не женской — такая сила не у каждого мужика имеется. Бориска подчинился и мелкими шажочками, спотыкаясь, двинулся по коридору. Когда он поравнялся с каютой Нины Дмитриевны, ствол револьвера оторвался от виска, сам револьвер коротко взлетел вверх, и сильный удар рукоятки по затылку вышиб Бориску из сознания.
Ноги подкосились в коленях, он обмяк, как тряпичное чучело, и послушно, беззвучно сполз по двери каюты — вниз. Лежал и не шевелился. Нина Дмитриевна распахнула дверь, и скоро уже Бориска, все еще не пришедший в себя, связанный по рукам точно таким же шелковым шнуром, как и Коллис, сидел, неловко привалившись горбом к стене. Нина Дмитриевна ладонью отметнула со лба кудряшки, вздохнула, переводя дыхание, и аккуратно застегнула на высокой груди расстегнувшуюся синюю пуговицу веселой нарядной кофточки — тоже синей, с большими белыми цветами и пышными оборками на рукавах.
Она явно чего-то или кого-то ждала. Сидела, не выпуская из руки револьвер с взведенным курком, настороженно вслушивалась и зорко наблюдала за своими пленниками.
Быстрый, торопливый шорох за дверью — словно мышь скребется. Нина Дмитриевна осторожно кашлянула и направила ствол револьвера на дверь. Из коридора донеслось:
— Нина Дмитриевна, как у вас?
— Оба здесь.
Приступайте.
— Есть.
От выстрела, глухо долетевшего до каюты, Нина Дмитриевна вздрогнула и упруго вскочила, не забывая сторожить взглядом Коллиса и Бориску."
"А выстрелы, смешиваясь в сплошную пальбу, уже гремели на палубе без перерыва. Четверо матросов, бесследно исчезнувших в начале заварухи, вдруг объявились внезапно в самых неожиданных местах. Один выскочил из канатного ящика на носу, другой оказался на самой верхотуре возле трубы, третий вымахнул на палубу из-за левого борта, четвертый, стоя на металлической лестнице, высунулся по пояс, и два револьвера в его руках грохотали часто и оглушительно.
Ванька Петля был срезан первым же выстрелом, лежал на трапе, окрашивая исшорканные доски кровью, и дергал ногами в предсмертной судороге, будто собирался уползти на берег. Стреляли матросы четко и выверенно. Люди Цезаря падали один за другим. Подчиненные Коллиса вскидывали свои ружья, нажимали курки, курки щелкали, но выстрелов не было.
