Захар Евграфович отвернулся и снова выбрался на крыльцо.
Далеко отстав от Анны, по переулку трусил мелкой рысцой Егорка, успевая на ходу лузгать семечки и ловко сплевывать шелуху то в одну, то в другую сторону.
— Прибежала? — спросил он, войдя в ограду. — думал, стопчет меня, галопом поскакала. Я уж думал…
— Ты никуда не отлучайся, — оборвал его Захар Евграфович, — на глазах у меня будь, понадобишься.
— А куда я денусь, — разулыбался Егорка и даже языком прищелкнул, — чай, сегодня на радостях пировать станем.
Как же я от выпивки отлучусь! Ого, какие гости! Глянь, Захар Евграфыч, целая депутация!
Захар Евграфович обернулся и увидел, что у калитки остановилась подвода, на которой разместилось в полном составе все клочихинское семейство: сам Артемий Семенович, супруга его, Агафья Ивановна с внуком на руках и сыновья. Неторопливо, с достоинством прошли в калитку, степенно поклонились Захару Евграфовичу и так же степенно, будто царские послы, вошли в избу. Пробыли там недолго. Скоро братья на руках вынесли Данилу, уложили на подстилку в телеге, которую ловко расстелила Анна, усадили матушку с племянником и поехали прочь от избы Митрофановны.
Анна, не убирая руки со лба Данилы, шла рядом с телегой, и шаг ее был ровный и пружинистый, будто на вечерке в хоровод выплывала. Артемий Семенович, оставшись в ограде, молчал, хмурился, сурово кашлял в кулак и строгим взглядом провожал свое семейство до тех пор, пока они не скрылись за поворотом узкого переулка. Лишь после этого поднялся на ступеньки крыльца, чтобы быть вровень с Захаром Евграфовичем, заговорил, как всегда, обстоятельно и неторопливо:
— Печи вчера топили.
Хорошо греют, жарко. Когда работу принимать будем? Можно седни ехать. Добрый двор получился, крепкий, а простору — хоть на телеге завихяривай.
— Может, тебе недосуг сегодня, Артемий Семеныч? — спросил Захар Евграфович. — дома важные дела имеются…
Артемий Семенович вздернул головой, словно норовистый конь в хомуте, отрезал:
— Без меня управятся.
Есть кому сопли подтереть.
Никак не мог до конца смириться гордый Клочихин с тем обстоятельством, что придется ему под крышу своего дома принимать на житье Данилу, который дочь его убегом из семьи увел. Топорщилась суровая натура. Захар Евграфович, все это прекрасно понимая, едва сдержался, чтобы не улыбнуться. Заторопился:
— Тогда поехали.
Постоялый двор, срубленный из крупных и ровных бревен, под высокой двускатной крышей, смотрелся красавцем.
