— Вывел этот мужик меня через проход, ну а до Успенки я уж сам добирался; думал, не доползу, а дополз, хватило силенки… — Данила осторожно потрогал грудь, в том месте, где еще продолжала болеть рана, и без всякого перехода и передыха сурово выложил: — Когда меня Цезарь пытал, одного добивался: в какое время и по какой дороге Луканин в Успенку приедет? А для каких надобностей постоялый двор взялись строить, он распрекрасно знает. Ухмыляется и говорит: «Меня туда собрались заманивать!» Каково? Если память мне не отшибло, мы трое тайну ведали.
Кто ее Цезарю пересказал? Ты, Егорий, больше некому! Признавайся!
И крепко сжатым кулаком тяжело ударил в столешницу. Егорка вытаращил глаза, чуть отодвинулся от стола вместе с табуреткой и серьезно, без обычной своей шутливости в голосе, спросил:
— Данила, ты умишком не тронулся?
— Как видишь, еще не заговариваюсь. Отвечай прямо, поганец! Ты Цезарю про все наши дела докладывал? Не сознаешься — я тебе рожу в хлебово покрошу!
— Да погоди ты! — прикрикнул Егорка, и лицо его стало строгим.
— Ты подумай сначала, раскинь бестолковкой, а кулаками не размахивай. Да если бы я с Цезарем пожелал завязаться, я бы там сразу и остался, я что — самому себе вражина? Такие страхи принял! Да и к Луканину я на службу не набивался, если бы не нужда да не пьянка, только бы вы меня и видели! Да пойми ты, не было у меня никакого резона с Цезарем дела иметь! Скажи, Захар Евграфыч!
Но тот не торопился ввязываться в перепалку. Молчал, подперев голову двумя руками, и билась, стучала у него в голове лишь одна мысль: тайну знали не только они втроем, были еще Агапов и исправник Окороков.
— Вы, ребята, не лайтесь. И не шумите, я не глухой. Весточки им, похоже, другой человек подавал…
— Кто?! — в один выдох спросили Данила и Егорка.
— Придет время — скажу. А пока мне еще удостовериться нужно.
13
Никогда раньше Цезаря так сильно не мучили сновидения, как в последнее время. Снились ему, едва ли не каждую ночь, то Мокрый кабак, то усадьба Любови Сергеевны, то лагерь за Кедровым кряжем; снились люди, которые встречались ему по жизни, а заканчивался любой сон одним и тем же финалом: ему срочно куда-то надо было или уехать, или уйти, но он никак не мог собраться: то искал одежду, то деньги, то седлал лошадь, и всякий раз, прекрасно понимая, что безнадежно опаздывает, не находил ни денег, ни одежды и не мог затянуть подпругу седла… Просыпался, и первое, что ощущал наяву, — неровный, испуганный стук собственного сердца.
