— Данила! Ты?! — кинулся к нему Захар Евграфович.
Он поднял на него глаза, долго смотрел, словно не узнавая, и лишь после молчания хрипло отозвался:
— Я, Захар Евграфыч… Вот, добрался… Помоги в избу войти, сил нету…
Захар Евграфович, выскочив за калитку, подхватил его, на помощь подбежал Егорка, но Данила вскинул руку, отпихивая его, сквозь зубы задышливо выговорил:
— А тебя, гнус, убить мало…
— Меня? За что? — опешил Егорка. — Я тебе где дорогу перебежал?
— Веди, Захар Евграфыч, — не отвечая Егорке, снова попросил Данила, — веди, а то упаду… Анна где?
— Я позову, я быстренько, — с готовностью отозвался Егорка и бегом припустил по улице в сторону клочихинского дома.
— Захар Евграфыч, не упускай его, — Данила кивнул вслед Егорке, — от него вся беда, от гаденыша каторжанского…
— Разберемся, давай, давай…
Митрофановна обмерла, когда на пороге появился Данила, но скоро опамятовалась и кинулась его раздевать. Увидев на груди повязку с кровяным пятном, заохала, бросилась искать свою лекарскую кошелку, но Данила остановил ее:
— Митрофановна, не мельтеси, дай я передохну, уснуть хочу…
Он закрыл глаза и задышал спокойней, а скоро и впрямь уснул, закинув голову на подушке и уставив вверх густо отросшую, давно не стриженную бороду.
Лежал не шевелясь, даже дыхания не было слышно, словно отошел в иной мир. Захар Евграфович постоял над ним и тихонько, на цыпочках, чтобы не разбудить спящего, вышел из избы.
По переулку, неловко взмахивая руками и оскальзываясь на влажной земле, простоволосая, в одной кофте, бежала Анна.
Лицо ее, без единой кровинки, словно было выбелено мелом, и только огромные, широко распахнутые глаза светились глубинным, неистовым светом, какой вспыхивает у людей, когда они, отдаваясь чувству, захлестывающему без остатка, как будто самих себя теряют."
"— Подожди, Анна, он только уснул… — попытался придержать на крыльце ее стремительный бег Захар Евграфович, но она, похоже, даже не услышала его, толкнула плечом, отстраняя с дороги, и вбежала, рывком открыв двери, в избу.
Захар Евграфович подумал, что донесется сейчас бабий плач и причитания, и хотел уже, чтобы не слышать, уйти куда-нибудь подальше. Но из избы ни единого звука не слышалось. Он осторожно заглянул в настежь распахнутые двери и увидел: Анна, по-прежнему бледная, с застывшим, словно одеревеневшим лицом, на котором горели лишь глаза, стояла на коленях, медленно, размашисто крестилась, сомкнув губы, и смотрела на Данилу, словно на икону.
