За обедом Захар Евграфович сообщил Ксении и Луизе, что по срочной надобности он в сей же час отъезжает в Успенку, что вернется скоро, и заодно сообщил, что в ближайшее время прибудут господа-иностранцы и поэтому следует поторопиться с новыми платьями. Ксения, услышав о платьях, только покачала головой, как всегда, не одобряя брата, который собирался закатывать огромный обед. Луиза же, наоборот, развеселилась и сказала, что они сегодня же отправятся к портнихе. Но после обеда, когда Захар Евграфович, уже одетый в дорогу, спустился на крыльцо, она выскочила следом за ним, уткнулась ему в грудь и горько, безнадежно расплакалась.
— Ты что, Луизонька, что с тобой? — растерялся Захар Евграфович, — я же скоро вернусь…
— Луканьин… Я без тебья…
И она заплакала еще громче.
Едва-едва Захар Евграфович ее успокоил. Проводил в дом и отъехал, терзаясь грустными мыслями. Уже не в первый раз Луиза внезапно впадала в форменную истерику, рыдала, непонятно по какой причине, а затем, успокоившись, снова становилась прежней, зазывно смеялась, глаза ее сияли лаской, а голос, которым она нараспев произносила «Луканьин», по-прежнему заставлял вздрагивать Захара Евграфовича от захлестывающего его чувства.
«Что-то все-таки неладно с ней, — думал он сейчас, покачиваясь в коляске и глядя в широкую спину кучера, — какая-то печаль на душе лежит, а сказать не желает. Какая печаль?»
Захар Евграфович вздохнул и закрыл глаза, пытаясь задремать. Но какой тут сон! Грязь на дороге закисла жидким тестом, скрыв все колдобины, и коляску мотало из стороны в сторону, словно утлую лодчонку на крутой волне в непогоду.
Кучер ругался вполголоса и время от времени хватался рукой за облучок, чтобы не свалиться на обочину."
"Добираться до Успенки пришлось дольше, чем обычно. Ночь застала в дороге и выдалась темной, без единой звездочки на небе, ехать в сплошном мраке стало невозможно, и поэтому решили остановиться и переждать до рассвета. Кучер выпряг усталых лошадей, на скорую руку развел костерок, на котором вскипятили чаю, и Захар Евграфович, устроившись в коляске, крепко уснул, успев еще напоследок подумать: «Может, и прав Агапов; может, и впрямь лукавит Окороков.
Столько солдат у него под рукой было, а упустил Цезаря…»
12
— Да там без нас управились. Подоспели, когда уже одни головешки шаяли. Спалил кто-то Цезаря и людишек его пострелял изрядно. А тех мужиков, которых я по вашему указанью привел, порешили напрочь, порезали, как баранов, — от уха до уха.
