— Я не поджигал никакого имения!
— Поджигали, не поджигали… — Мария Федоровна легким величавым шагом пересекла номер и оказалась у раскрытого настежь окна, выглянула и спокойно, напевно известила: — Вот эти господа сейчас и разберутся — кто виноват, а кто невиновен… Гляньте, Михаил, будьте любезны!
В узком и высоком проеме окна хорошо было видно, что по площади перед уездной гостиницей, взметывая сапогами летучую пыль, степенно и важно вышагивая, будто гусаки, двигаются трое городовых, придерживая на боках тяжелые шашки в черных ножнах.
— У вас нет времени, Михаил, и выбора тоже нет. А я все-таки желаю вам добра. Сейчас коридорный выведет нас через черный ход, и мы спокойно покинем этот городишко. Решайтесь, иначе будет поздно.
Михаил быстро взглянул на Илью, тот насупился и отвернулся.
— Хорошо, ведите, — через силу выдавил из себя Михаил и схватил саквояж с вещами, который уложил еще ночью.
Расторопный коридорный, низенький и худенький парень, похожий своими ухватками на мальчишку, вывел их через черный ход на другую улицу, где уже стояла коляска с крытым кожаным верхом.
Михаил подсадил в нее Марию Федоровну, запрыгнул следом за ней, но, прежде чем коляска рванулась с места, успел еще оглянуться — где Илья? Тот, не оборачиваясь, быстро уходил по деревянному тротуару. Михаил хотел окликнуть его, но Мария Федоровна положила ему на плечо узкую руку в темной перчатке, останавливая, и сказала негромко:
— Не надо. Он не вернется.
Коляска между тем набрала ход, полетела, мягко приседая на рессорных шинах, и вот уже мелькнули окраинные домики уездного городка, а впереди выстелилась прямая дорога с полосатыми верстовыми столбами — до самого горизонта.
Клубилось пыльное облачко и не отставало от коляски.
7"
"В плотную красную штору бились солнечные лучи, и на полу в просторной спальне, на толстом белом ковре, лежали розовые отсветы. Михаил наступал на них подошвами босых ног и не слышал звука собственных шагов. Дойдя до окна, откинул тяжелую штору, распахнул створки окна — в лицо дохнул прохладой свежий ветерок, и в нем явственно различился запах цветущей липы.
Пытаясь пересилить тупой жар, который душил его, Михаил раздернул воротник шелковой рубахи, оборвав пуговицы, и вздохнул на полную грудь.
— Радость моя, потерпи, сейчас подадут холодное шампанское, — донесся до него напевный голос из глубины спальни.
Он медленно, словно через силу, обернулся на этот голос. Долго всматривался и тяжело, запаленно дышал — тупой жар в груди не отпускал.
