23
«Гори, гори ясно, чтобы не погасло», — издалека, из детства, почти напрочь забытого, вернулись в память эти слова, и Егорка повторял их, словно молитву, высоко вздымая над головой яркий факел. Огонь раскачивался, словно от ветра, и под низкими каменными сводами прохода через Кедровый кряж метались, испуганно шарахались из стороны в сторону огромные тени. Страшно было идти первому, разрывая темноту и ступая по каменистому неровному дну прохода — все казалось, что сейчас оттуда, из темноты, грохнет выстрел или выскочит кто-то страшный и вцепится мертвой хваткой в горло.
Факел потрескивал, источая вонючий смолевый дым. Где-то рядом, невидная, хрустальным звоном журчала вода, но под ногами было сухо. Каменное дно прохода полого уходило вниз.
Назад Егорка не оборачивался, потому как слышал за спиной тяжелое сопенье и спиной же чуял, что трое мужиков, которых так неожиданно и скоро подсунул ему Луканин, идут, не отставая, следом. Упорные мужики, серьезные, у таких из-под догляда не выскочишь — Егорка это сразу понял.
И, глядя на них, еще в Успенке, пожалел самого себя: вот жизнь косолапая, только-только прижился-прикормился на сладких хлебах, а тут и подоспела новая докука — приехал Луканин, привез с собой трех мужиков и сурово наказал Егорке, чтобы он подчинялся им безоговорочно. Что скажут — исполняй.
Вот он и исполняет. Шагает прямо к черту в пасть, еще и дорогу освещает неверным пламенем факела.
Мужики, двигаясь за ним следом, тащили на себе немалый груз. У каждого на горбу топорщились большие вьюки.
Что в них лежало — Егорка не любопытствовал. Да и то сказать — чего лишний раз серьезных людей беспокоить. Он хорошо знал, что в его заплечной котомке ничего, кроме жратвы, не имелось, и этого знания ему было вполне достаточно.
Егорка уже изрядно притомился и вспотел, когда различил впереди неясный и зыбкий свет, какой бывает обычно на переломе ночи и утра. Невольно прибавил шагу. Свет разрастался, становился ярче, и скоро обозначил неровный полукруг — выход из прохода. В лицо потянул свежий ветерок, и пламя факела затрепыхалось, готовое вот-вот потухнуть.
Дно прохода круто поднялось и плавно выкатилось наружу — под ослепительно белый снег, над которым буйствовало полуденное солнце. Просевший, под искрящейся коркой снег не был отмечен ни одним следом — лежал нетронутый. Егорка воткнул в него громко зашипевший факел, поднял голову и прижмурился. Даже глаза заслезились — столь нестерпимым было сиянье и искристость отражающихся солнечных лучей.
