Обычно он спал на теплой крышке колодца.
Владилен Павлович слышал, как хлопают дверцы – приехала «скорая», из нее выскакивают, нет, выюркивают люди. Пришло в голову новое слово, значит, пока еще соображает.
Он смотрел, как била струя воды по племени, но оно не гасло, оно взвивалось вверх, утоньшаясь. Так вьется хвост быка, которого пастух хлещет кнутом.
Сквозь щели в старых рамах в комнату втискивался дым. Ему казалось, он слышит запах паленой кости. Мамонт. Горит мамонт. Горит путоранский баран.
Голова Мазаева безвольно опустилась.
Сердце ныло, тоска стиснула его навсегда.
Надо же, пробивалось удивление, а ведь нашел он тотем. Сколько ночей не спал, выстраивая схему поиска...
Владилен Павлович снова поднял голову, посмотрел на гараж. Он не побежит туда, не пойдет, уже незачем. Гараж застрахован, его «девятка» тоже. К тому же у него есть другая машина – японский джип «самурай» – веселый смышленыш, как называл его Мазаев. Он очень ему подходил.
Пламя погасло, серый дым валил с пожарища.
Из глаз Мазаева текли слезы, глаза щипало, говорил он себе, от дыма.
Наконец он оттолкнулся от подоконника, пошел в угловую комнату. Сел на диван, откинулся на медвежью шкуру, которая накрывала полстены. Белый медведь с Новой Земли. Владилен Павлович никогда не впускал Никиту в эту комнату – ни к чему соединять его, Мазаева, с Арктикой.
Итак, тотем сгорел. Это значит, что он не только не получит деньги, но и пермского бога тоже.
Голова Владилена Павловича раскалывалась от боли.
Он подумал о Никите, который его ждет, он даже пытался дотянуться до телефона, но безуспешно.
А Никита то и дело поглядывал на часы – уже полдень, а звонка от Мазаева нет. Но почему? Он открыл шкаф. Натертый шерстяной тканью до блеска пермский бог стоял на прежнем месте и смотрел на Никиту. Он невольно попятился под этим, как ему показалось, испытующим взглядом. «Ню-ню», как говорил Мазаев, когда хотел выразить особенное отвращение к чему-то."
"Что ж, некоторая доля отвращения может возникнуть и у деревянного идола.
Может быть, он почувствовал, что Никита меняет его вечность на земную любовь? Такую, к которой стремится каждый, кто не выточен из дерева. Он усмехнулся.
Да, дед нашел его в лесу, принес домой. И, как теперь уже Никита не сомневался, заказал копию. Которая стоит в музее, а идол – вот он. Но все равно он похож на деда.
Может ли он осуждать Дроздова-изначального, как шутливо определил его Никита.
