Чертыхаясь, он пробрался мимо елочных игрушек, опасаясь, что, легкие как пушинки, они взовьются и полетят, поднятые воздушной волной от его резвого тела.
– Слушаю, Мазаев, – с досадой произнес он в трубку.
– Ваша окончательная сумма? – проговорил мужской голос. Мазаев узнал его.
– Ее не будет, – ответил Мазаев.
– Не боитесь потерять вещь?
– Я дома не держу такие вещи, – хмыкнул Мазаев, быстро соображая, что он завтра же отдаст тотем Никите.
– Ваш выбор, Владилен Павлович, – сказал голос. Дальше – гудки.
Мазаев положил трубку, в голове металась одна мысль: куда спрятать тотем? Он допускал, что на самом деле за ним могут прийти.
Без него.
Он вошел в кухню, взгляд упал на коробку, в которой лежали сушки с маком. Коробка из-под датского печенья, но не нынешней выделки, а позапрошлого века.
Мазаев быстро вытряхнул оставшиеся сушки в тарелку, которая оказалась под рукой, смахнул маковые зерна, которые заметил на дне, в мойку. Мелкие, как порох, они осели на белой эмали.
Он понес коробку в гостиную, уложил в нее барана.
Тотем в ней и лежал прежде, сколько лет – никто не скажет. А потом – в рюкзачок. Гараж, в котором стояла его «девятка», был напротив окон, за деревьями. Он отнесет рюкзак туда, положит на полку. Так будет надежнее.
Не медля, выполнил задуманное. В гараже Владилен Павлович пробыл недолго, довольный собой вернулся, пообедал. Он уже намеревался убрать елочные игрушки, не знал одного – куда их сложить. Хватит ли ваты, чтобы обезопасить хрупкое стекло?
Гул машин внизу насторожил.
Обычно тихий двор огласили голоса, Мазаев не разбирал слов, но тревога долетала до одиннадцатого этажа.
Он встал, подошел к окну, припал лбом к стеклу. Внизу краснели крышами две пожарные машины, люди в форме открывали ломиком колодец, просовывали туда брезентовый рукав.
Глаза его расширились, желая охватить плоскую стену пламени, полыхавшую через дорогу. Владилен Павлович почувствовал, что задыхается. Не сразу догадался, что нос расплющился о стекло.
– Мой Бог, – прошептал он.
– Мой Бог...
Горел его гараж.
Мазаев чувствовал, как слабеют колени, руки становятся ватными. Такими руками ему ни за что не поднять рюкзак, который он отнес туда. Ах, если бы он не смог его поднять тогда! Но он поднял.
Теперь все – прах. Все – пепел.
Мазаев оперся руками о подоконник, открыл рот и вздохнул. Воздух прошел внутрь, легкие ожили. Он увидел, как отскочил суровый дворовый пес по кличке Хозяин, которому не понравилось рычание шланга.
