Жду не дождусь, когда выйдет ваш срок сидения в ангаре. Вы на самом деле не можете уйти раньше? Плюньте вы на него! Тьфу!
– Я должен выполнить договор."
"– Что ж, я уже говорил, мне это нравится. Но если наши дела пойдут хорошо, вам не придется ничего продавать. – Мазаев хитро посмотрел на Никиту.
– В каком смысле? – спросил Никита.
– На барана есть заказчик. Весьма состоятельный. Кто бы мог подумать, что он притаился в самом центре Европы? На его фоне все остальное мусор. Пыль.
– Да бросьте, – попытался остудить его Никита.
Если честно, на него не произвел впечатления этот баран. – Конечно, если он обладает особым смыслом для кого-то, то это другое. Вы хотите сказать, что монеты, пепельницы, часы, которые вы купили, не сравнить с ним по ценности?
– Баран – вот главное состояние. А не принять ли нам еще капель по сорок? Я не засну, я слишком возбудился. – Мазаев рывком сел, спустил ноги с кровати. Они были в тонких черных носках, на пальцах светились. Владилен Павлович задумчиво посмотрел на них, пошевелил.
Дырок нет, но осталась одна основа – нитки.
– Вы хотите? – спросил Никита.
– Надо. Сердце унять. – Он приложил пальцы к груди, растопырив. Короткие пальцы походили на рачьи щупальца.
Они выпили. Никита чувствовал, как пошла кругами лампа на столе. Он тряхнул головой, пепельные волосы рассыпались.
– Знаете, если бы мне показали вашу фотографию и сказали, что вы сын писателя Алексея Толстого, я бы не удивился, – признался Мазаев.
Никита засмеялся.
– Намекаете на объемность? Да, я толстоват.
Всегда был рыхлым ребенком.
– Вам идет. Во всем облике разлита барственность. Сейчас кости не в моде. – Он поморщился. – Если они не от мамонта.
Оба рассмеялись.
– Вы знаете, чей дом расторговали? – спросил Никита.
– Тайна сия велика. Нам ее знать не дано, – ответил Мазаев.
– Но хочется, – сказал Никита.
– Что ж, есть кое-какой слабый намек... Признаюсь, он был мне сделан. Как будто ведут к этим сокровищам нити и из России тоже.
– Дореволюционной? – спросил Никита. Поморщился. – Я не заметил.
– Правильно, что не заметили. Если все так, как я знаю, нить тонкая, и протянулась она лет двадцать пять назад... А знаете, я кое-что прихватил лично для себя. Сейчас покажу.
Мазаев сорвался с кровати, нырнул в шкаф, порылся в сумке.
– Вот. Аманда Лир. – Он протягивал Никите пластинку. – Вы небось не слыхали про такую певицу. В семидесятые у нее был самый низкий голос на всей мировой эстраде. Редкая женщина, недаром Сальвадор Дали определил ее себе в музы.
