– Александр…
– Не подходи ко мне!
Он поднялся на террасу, схватил деревянную скамью-качалку, которую сам сделал для них, поднял ее над головой и швырнул на землю. Перепрыгнув через перила, он подхватил брошенный топор и опустил его на скамью, на которой они сидели и качались каждый вечер; топор взлетал в ночном воздухе, как коса, рубя на части всю их жизнь.
А потом он подошел к Татьяне, потный, задыхающийся.
Видя его безумные глаза, Татьяна попятилась, зацепилась в спешке ногой за ногу, села на пол террасы.
– Александр, перестань! – крикнула она, вскидывая руки. – Я не могу с тобой разобраться, когда ты такой!
– Так ты хочешь со мной разобраться, вот как? Ладно, давай, я твой мужчина, разбирайся.
Его черная футболка висела на нем клочьями, штаны были грязными, кулаки сжаты, руки вскинуты.
– Вот я – давай, Татьяна, вставай и разбирайся, черт побери!
– Пожалуйста! Ты меня пугаешь…
Ей трудно было говорить из-за онемевшей челюсти. Она сидела на полу, дрожа, закрыв лицо ладонями.
– Пожалуйста, возьми себя в руки!
– Я тебе снова и снова повторяю – это ты должна держать себя в руках! – сказал он, возвышаясь над ней, без малейшего раскаяния.
– Ты хоть слушаешь, черт побери? Не думаю. И поверь мне, я держу себя в руках. А теперь вставай. – Он угрожающе шагнул к ней; его ботинки оказались рядом с ее босыми ногами. – Вставай, я сказал!
– Хорошо. Хорошо. Просто…
Ему нужно было, чтобы она встала, и она постаралась, держась за перила и кое-как подняв себя на ноги. Она стояла, маленькая, испуганная и дрожащая перед ним, потным, огромным, обезумевшим, и она сделала то единственное, что делала всегда, когда не знала, как что-то изменить к лучшему, но когда хотела его успокоить, утешить, привести невозможное к терпимому уровню.
Татьяна медленно развела руки.
– Вот я, Шура, – прошептала она, подняв голову, протягивая к нему ладони. – Вот я. Хорошо? Я больше не кричу.
– Да, ты просто образец добродетели, – сказал Александр, отворачиваясь. – Спокойная, легкая как перышко.
– Но он все же отступил, на шаг-другой. Его руки вцепились в перила. – Почему ты здесь? Тебе, скорее всего, больше нечего сказать. Ты уже все сказала, выложила до конца все, что только могла, черт побери. Надеюсь, ты гордишься собой. Надеюсь, ты теперь радуешься.
Татьяна не знала, что сказать. «То, что я говорила… ты ведь знаешь, я этого не имела в виду, – неслышно произнесла она, лишь ее губы слегка шевелились. – Мне просто было больно…»"
"Он не услышал.
