Забрав из ее рук полотенце, Александр прижал ее к себе, поставив между своими ногами, его руки скользнули под шерстяную трикотажную юбку, к обнаженному пространству над чулками. На ней были узкий атласный пояс для чулок и тонкие нейлоновые трусики. Подняв ее свитер, Александр прижался губами к теплому животу и молча погладил ее бедра; его пальцы скользили, скользили, становясь все более настойчивыми, пока он не почувствовал, как загорается ее кожа, теплеет…
Когда ее руки обхватили его голову, а ее дыхание ускорилось, Александр уложил ее на диван и слегка раздвинул ей ноги, чтобы видеть, как он ласкает ее бедра.
Она уже очень разогрелась. Александр наблюдал за ее лицом, смотрел на ее длинную шею, белые бедра, на тонкие трусики… Он расстегнул передний замочек ее бюстгальтера, и ее грудь обнажилась, и коралловые соски поднялись.
– Шура, пожалуйста…
– Ладно, детка.
Он склонился к ее груди, продолжая гладить. Прошла еще одна дрожащая тревожная минута. И еще одна. Выпрямляясь, Александр прошептал:
– Посмотри на себя… твои соски такие твердые, ты сама такая теплая, мои пальцы касаются тебя, гладят, снова и снова… прямо по краю трусиков… Таня, ты ощущаешь меня?
Она едва шевелилась, с трудом дышала.
– Я могу еще немножко сдвинуть твое белье, вот так, совсем немножко, по дюйму…
Она застонала. Его пальцы не останавливались.
– Ох, Шура, пожалуйста… – Она вцепилась в его предплечья.
– Пожалуйста что? Скажи. Пожалуйста что?
– Ласкай меня, пожалуйста…
– Таня, – прошептал он, – пальцами… или языком?
Татьяна застонала очень громко, и тогда Александр убрал руки.
Она открыла глаза, приоткрыла рот:
– О боже мой, Шура, что…
– Надо бежать, – сказал он, помогая ей сесть. – Пора Энта забирать.
Она упала в его объятия.
– Мамуля, твоего сына нужно привезти с тренировки.
– Боже… Не могу ждать, Шура… – пробормотала она, осыпая его голодными поцелуями. – Не могу ждать ни секунды…"
"Но ей пришлось ждать несколько часов, а потом Александр любил ее так, словно была не среда и им не нужно было подниматься в пять утра.
Полностью отдавшись страсти, он любил ее так основательно и неустанно, а под конец и так отчаянно, что потом не осталось ни единого местечка на теле Татьяны, которое он не целовал бы, не гладил, не впитывал, не сдерживаясь. Он пожирал ее. Он любил ее, пока она не потеряла силы. До тех пор, пока из ее горла не перестали вырываться едва слышные: «Ох, Шура…» – пока у нее не осталось дыхания даже на то, чтобы просить о милосердии.
