А ты, овечка моя белая, была дитя неразумное, за тебя все другие решили, потому мы с Матерью и пожалели тебя. Она тебя увела, от Девы спрятала, мне отдала, я тебя столько лет берег и растил. Как его мать ваше обручение разрубила – ты стала свободна, я тебя, когда всему выучил, назад в белый свет выпустил. А ты там и двух лет не прожила – опять обручилась, да все с тем же! Что тут скажешь – судьба! Что у Старухи посеяно, то у Девы прорастет! Хочешь – иди к своему земному отцу. Пока ты с ним живешь – ничего тебе не грозит.
И ты, голубь, пока верен той, какой обещался, – Лес Праведный многозначительно глянул на Зимобора, и тот понял, что старик говорит о Младине, – она тебе будет помогать, все по-твоему делать. А изменишь ей, женишься – тогда смерть твоя. Сами решайте, что вам делать. А отпустить – я отпускаю. Ступайте!
Лес Праведный взмахнул посохом, и, не успев опомниться, все трое увидели перед собой покосившуюся избушку с приоткрытой дверью. Справа блестела широкая река, а впереди виднелся город на холме, с разбросанными у подножия избушками.
Занимался рассвет.
– Куда это мы попали? – с беспокойством спросила Дивина. Она ведь никогда здесь не была.
– Это Плесков, – облегченно вздохнув, пояснил Зимобор и сжал ее руку. – Здесь теперь правит моя сестра. Ну, пойдем, что ли. Она ведь никак не ждет, что я справлюсь с этим делом так быстро!"
"– Да, идем скорее, пока мои добрые хевдинги и большие бонды не заметили, что их конунг прогулялся на тот свет! – бодро подхватил Хродгар. – А главное, брат мой, не рассказывай королеве про Рагнхильд! – душевно попросил он, прижав руку к сердцу.
– Я не виноват, я ведь тогда еще не знал твою сестру!
* * *Месяц белояр близился к концу, когда Зимобор и Дивина подъезжали к Полотеску. Зимобору было приятно вновь увидеть этот город, в котором он когда-то так неплохо прижился, а для Дивины эти места были почти незнакомыми. От воспоминаний двенадцатилетней девочки почти ничего не осталось, она не узнавала ни окрестностей, где когда-то гуляла с матерью и няньками, ни Дивны-реки, по которой ее когда-то катали на ладье, ни детинца, ни княжьего двора с той баней, где родились она и ее брат, где когда-то горели на краю лавки два светильника и где к ним впервые явилась младшая из вещих вил – та, которую не звали.
Даже князь Столпомер поначалу показался ей чужим человеком, и прошло несколько дней, прежде чем она привыкла к тому, что этот рослый, сильный, красивый зрелой красотой человек – ее отец.
