– Воля ваша, – заговорила мать после паузы этим своим привычным, родным голосом с хрипотцой, – а в жизни так не говорят, Саша. Вы же все видите! Артистам так… неудобно, они же люди!
– Эт точно! – вдруг с тоской гаркнул тот, кто был «он». – Мы тоже люди!..
– Хорошо, а как? – вдохновился Герман. – Ну, напишите!.. Давайте, давайте! Перерыв!
– Перерыв на площадке!
Все задвигались и зашумели.
– Да не нужно никакого перерыва, – быстро сказала Тонечка. – Как написать? От руки? Или на компьютере?
Она полезла в сумку и проворно вытащила ноутбук.
"
"Ноутбук тоже был родной, старенький, один угол треснутый, мать его когда-то уронила!
– Если есть принтер, я сейчас на компьютере моментально!..
Вокруг ходили люди, жмурились от света, приставляли ладони козырьком к глазам, жадно пили воду из пластиковых стаканов, утирали лица, задирая футболки, Тонечка на своем компьютере строчила как из пулемета.
Насте вдруг стало очень страшно. За нее, за мать.
Она же ничего не умеет, только бумажки писать дурацкие!.
.
…Бумажки. Дурацкие бумажки. Она умеет писать дурацкие бумажки!
– Вот, готово! Где принтер?
– Да вон, за вами!..
Принтер загудел, из него полезли листы – дурацкие бумажки.
Герман взял один, взглянул и скомандовал:
– Повторим сцену в новой редакции. Да?
– Да! – закричали со всех сторон.
И вновь суета, беготня, люди с пенопластом.
– Тишина на площадке, моторы идут!..
Настя коротко вздохнула и вытерла пот, вдруг поливший в глаза.
Те двое в наступившей отчаянной тишине заговорили снова:
Он: Ты что, тогда залетела?!
Она: кивает.
Он: И мне не сказала?!
Она: Ну, не сказала! Я решила, аборт делать ни за что не стану!
Он: Дура! Какой аборт?! Ты все врешь!
Она: Да не вру я, можешь проверить!
– Стоп, снято!..
Никто не шевелился и не двигался.
Неподвижны люди со щитами из пенопласта. Неподвижен оператор в своей железной корзине. Неподвижны артисты с листочками в руках. Оказывается, заклятье на замок Спящей красавицы очень легко наложить снова и снова – сколько угодно раз…
– Это было, – будничным голосом сказал Герман, и чары мигом рассеялись.
– У-уф, – выдохнул режиссер Эдуард. Насте показалось, что все, кто находился в павильоне, выдохнули вместе с ним.
Герман уперся ладонями в свои джинсовые колени, посидел, раздумывая, поднялся и поманил режиссера за собой. Вдруг спохватился и повернулся к Настиной матери.
– Тонечка, пойдемте с нами.
