А ты! Ты на меня даже внимания не обращаешь! Вообще! Словно я тебе не дочь!
– Ты мне дочь, – уверила Тонечка, обнимая ее, – Ты моя самая лучшая и драгоценная дочь!
– А если я твоя драгоценная, – всхлипывая, сказала Настя, – почему ты мне никогда не рассказывала, что ты сценарист и всякое такое!..
– Чтоб не вдаваться в подробности, – Тонечка отстранилась и посмотрела дочери в лицо. – Чтобы не вспоминать. Я страшный трус, Настя.
…Нет! Нет, пусть лучше молчит, в панике подумала Настя. Ничего не хочу слышать! Ничего!.
.
Марина Тимофеевна поставила на плиту чайник и вернулась за стол.
– Я пойду спать, – сказала Настя и стала вырываться от матери. – Пусти меня!
– Нет, Настюш. Нам действительно нужно поговорить.
Тогда Настя отчаянным усилием высвободилась, кинулась на стул, насупилась и спросила со всем сарказмом, на который была в данный момент способна:
– Тебе нужно говорить? Ради бога! Мне уже не нужно!
Ей очень хотелось, чтобы мать – а лучше бабка! – выставила ее наверх, спать."
"– Настя, я писала всегда, – выговорила Тонечка очень быстро.
– После факультета журналистики я пришла на телевидение и познакомилась с твоим отцом. Он писал сценарии для документальных фильмов. Собирался писать роман.
– Папа?! – поразилась Настя. – Сценарии?!
– Он был старше меня, самый умный, самый красивый, и я в него влюбилась.
Настя слушала ее, набычившись. Подумаешь, самый умный и красивый, это и так понятно!
– Мы поженились, – продолжала мать. – И прожили всего ничего. Первый серьезный запой у него случился месяцев через пять после свадьбы.
Я сильно тогда перепугалась, я ничего в этом не понимала. У нас в семье никто не напивался… до кровавой рвоты и галлюцинаций.
– Это неправда, – сказала Настя слабым голосом. – Ты все врешь.
– Я пыталась его спасти. Всякий раз он обещал мне, что больше такого не повторится, и все, разумеется, повторялось. Ему перестали давать работу, а я стала писать за него. Он говорил, что покончит с собой, если не сможет писать.
– Как – писать за него?.. – недоверчиво переспросила Настя.
– Очень просто, – сказала мать. – Я писала, он относил в редакцию.
– Так не бывает, – пробормотала дочь.
– Я выводила его из запоев, потом лечила от белой горячки, – продолжала Тонечка. – Довольно скоро он забыл, что ничего не пишет, что пишу я. У него в голове была четкая схема: он диктует, а я записываю. Но он ничего не мог диктовать. Он был то под капельницами, то в сумасшедшем доме. Потом он умер, а я продолжала писать сценарии.
