Всю ночь он беспокойно ворочался с боку на бок.
Назавтра Мэри пришла с отцовской бритвой и стала подстригать Робу волосы.
– Возле ушей не надо.
– Да ведь именно там ты весь зарос! И почему ты не бреешься? Из-за щетины у тебя вид диковатый.
– Пусть еще отрастут, потом подрежу. – Он снял с шеи покрывало. – Ты знаешь, что твой отец беседовал со мной?
– Ну, конечно, ведь он сперва поговорил со мной.
– Я не поеду с вами в Малкару, Мэри.
Только губы и руки выдавали ее чувства. Руки вроде бы спокойно лежали на коленях, но сжали бритву с такой силой, что побелели костяшки пальцев, туго натянув кожу.
– Ты догонишь нас в другом месте?
– Нет, – ответил Роб. Этот ответ дался ему нелегко. Он не привык откровенно беседовать с женщинами. – Я еду в Персию, Мэри.
– А я тебе не нужна!
В ее голосе было столько растерянности и уныния, что Роб лишь сейчас осознал, насколько неподготовлена она была к такому повороту событий.
– Ты нужна мне, но я думал и так, и этак – ничего не получается.
– Но почему? Что мешает? Ты что, женат уже?
– Да нет.
Но я держу путь в Исфаган, в Персию. И не для того, чтобы разбогатеть на торговле, как говорил тебе раньше, а ради изучения медицины.
На ее лице отразилось недоумение: что значит какая-то медицина по сравнению с имением Калленов?
– Я должен стать настоящим лекарем. – Роб понимал, что эта причина звучит для нее неубедительно. Он даже испытал своего рода смущение, словно признался в каком-то пороке или слабости. Но объяснять ничего не пытался – это было слишком сложно, он и сам не все до конца понимал.
– Твое ремесло заставляет тебя страдать. Ты сам не раз говорил мне, жаловался, как болит душа от такой работы.
– Она болит в первую очередь от моего невежества и неспособности делать свое дело хорошо. А в Исфагане я могу научиться, как помочь тем, кого сейчас не в силах вылечить.
– Но разве я не могу быть там с тобой? Отец может отправиться с нами и купить овец там. – В голосе Мэри была такая мольба, а в глазах такая надежда, что Робу пришлось сделать немалое усилие над собой, чтобы не начать утешать ее.
Он объяснил, что церковь запрещает христианам учиться в исламских академиях, признался, как замыслил обойти запрет. Когда до Мэри дошел смысл его рассказа, она побледнела как полотно:
– Да ведь ты рискуешь навеки погубить свою душу!
– Я не верю, что душа моя изменится, подобно внешности.
– Еврей! – Она в задумчивости старательно вытерла бритву о полотно и спрятала в кожаный футляр.
– Верно.
