Тот обернулся — пальцы вцепились в гриву коня, лицо — будто сведено судорогой.
— Может, довольно?!
В грохоте, реве и диких воплях голос Коршунова потерялся. Меружан скорее угадал, чем услышал… И быстро кивнул.
Алексей двинул коня вправо, хлопнул по колену Мания Митрила, проорал:
— Отбой! Командуй отбой, Скорпион!
Тот будто только и ждал… Гневно взревела буккина. Раз, еще раз… Ее голос подхватили другие трубачи…
К счастью, их услышали. Развернувшаяся для нового захода германская конница придерживала коней, поднимались над головами тяжелые копья…"
"— А он хорош, твой боковой удар! — Ахвизра, красный, мокрый, хоть выжимай, но невероятно счастливый, подлетел, осадив коня в шаге от Коршунова.
— Ах как хорош! Хряп! И — наземь! Как дитенков! Вот так, префект! — Белозубый оскал — Меружану! — Это тебе не овечек пасти!
И не дожидаясь ответа Меружана, потерявшего дар речи от этакого хамства, захохотал весело, салютовал копьем Черепанову и умчался к своей когорте.
— Пожалуй, ты проиграл пари, Меружан, — сквозь зубы, изо всех сил стараясь прятать улыбку, произнес Маний Митрил.
Благородство — это в крови. Маружан гигантским усилием воли задавил разочарование, обиду, гнев… Всё — разом. Выпрямился в седле, чернобородый, горбоносый, гордый красавец, витязь и потомок витязей Меружан величественно поклонился Коршунову, признав поражение.
Алексей не мог не восхититься, поскольку знал: не умение побеждать делает мужчину мужчиной, а умение с достоинством принять поражение.
Глава двадцатая
Парфянское царство.
Селевкия. «Троянский конь» сирийской работы
Черепанов назвал эту операцию «Троянский конь». Те, кто был в курсе — заценили. Гомер здесь был в большом почете.
Селевкия. Красивый греческий город внутри парфянского царства, город, построенный полководцем Александра Македонского и получивший имя основателя.
Строили город с размахом. И укрепили тоже неплохо. Правда, за последние столетия укреплениям изрядно досталось: город брали парфяне, город брали римляне. Дважды. Рушили стены, дома, святилища…
Но сейчас жители Селевкии встречали римлян с радостью, с распахнутыми воротами.
Потому что думать не думали, что перед ними — римляне. У бедолаг даже и мысли не возникло — затвориться.
От кого? От собственных катафрактов?
Да уж, Оденат на радостях постарался на славу. Люди Скулди подпоили гонца и скопировали письма. Пальмирский царек прогибался, злопыхал и хвастался. Одновременно. Прогибался перед «другом и старшим братом» Ардаширом.
