Парня живым не нашли, но не нашли и мертвым, по той веской причине, что в разгар бурана он бросил повозку вместе с лошадью и поспешил через поля к себе домой, в другую деревню; а бедный старый Вьюн заболел воспалением легких и через две недели скончался.
Вечером того дня, когда умер Вьюн, Эдмунд находился на задворках «крайнего дома», где укрывал на ночь кроличьи клетки соломой, и тут он увидел, как из своей двери вышла Куини и направилась к ульям. Эдмунд зачем-то последовал за нею. Женщина по очереди стучала по крыше каждого улья, точно в дверь.
– Пчелы, пчелы, ваш хозяин умер, – приговаривала она, – и теперь вы должны работать на хозяйку.
Заметив соседского мальчика, она объяснила:
– Я хотела им сообщить, понимаешь, иначе они бы все умерли, бедные божьи твари.
Выходит, Эдмунд и впрямь слышал, как пчелам всерьез сообщали про чью-то смерть.
Впоследствии Куини удавалось худо-бедно существовать благодаря поддержке прихода и небольшой помощи от ее детей и родни. Самым трудным для нее было раздобыть свою еженедельную унцию нюхательного порошка, это единственное, без чего она не могла обойтись и что было столь же необходимо ей, как табак курильщику.
Все женщины, перешагнувшие пятидесятилетний порог, употребляли нюхательный порошок. Это была единственная роскошь в их нелегкой жизни.
– Я не могу обойтись без понюшки, – уверяли они. – Она для меня как еда и питье, – и постукивали по стенкам табакерки. – Возьми щепотку, дорогая!
Молодые женщины в большинстве своем с гримасой отвращения отвергали это предложение, так как нюхательный порошок вышел из моды и считался вредной привычкой; однако мать Лоры запускала в протянутую табакерку большой и указательный пальцы и деликатно, «ради приличия», как она говорила, брала понюшку.
На крышке табакерки Куини красовались портреты королевы Виктории и принца-консорта. Иногда, когда последние крупинки порошка исчезали, она нюхала пустую коробочку и замечала:
– Ах! Хоть что-то. Дух хорошего нюхательного порошка лучше, чем ничего.
У нее еще оставался один великий день в году, когда осенью к ней являлся перекупщик, приобретавший продукцию ее пасеки.
В те дни в дверях ее кладовой висел большой муслиновый мешок с кусками сот, мед из которых стекал в большую красную кастрюлю, стоявшую внизу, а дети из «крайнего дома» ждали у ее порога, чтобы увидеть, как торговец медом выносит на улицу и взвешивает цельные соты. Однажды – то был незабываемый год – он вручил каждому из них по истекающему густым веществом кусочку сот.
