Каждый раз, когда Лора слышала эту песню, ей представлялась королева с золотой короной на голове, шлейфом, перекинутым через руку, и закатанными рукавами, которая держит над огнем сковородку, поджаривая вчерашний пудинг. Уж королевы-то, конечно, ели на завтрак сливовый пудинг, не то что простые люди, у которых редко что оставалось от ужина.
Затем Люки, единственный из мужчин в годах, оставшийся холостым, затягивал:
Отец мой – садовник и землекоп,А мать все прядет и прядет,Но я молодая красотка,Мне денег недостает.О боже! В чем дело?О боже! Что делать?Ведь замуж меня никто не берет,Сватов к нам не засылает.
Умру старой девой, вокруг говорят.О боже! Мне страшно подумать!Увянет такая красотка,Вины за собою не зная.О боже! В чем дело?О боже! Что делать?Ведь замуж меня никто не берет,Сватов к нам не засылает.Текст намекал на холостяцкое положение самого Люка. Он пел эту песенку как комическую, и его исполнение, безусловно, делало ее таковой. А потом, вероятно, разнообразия ради, просили спеть загадочного бедняка Элджи, и он пел своим надтреснутым фальцетом, словно требовавшим звонкого фортепианного аккомпанемента:
Не доводилось ли на Пиренеях вам бывать?Мой вам совет не ездить,Чтобы не узнать, что значитПрекрасную испанскую сеньору обожать…Кроме того, были куплеты, которые можно было затянуть в любое время, когда никто не пел:
Ах, как хотела б я опятьДевицей молодою стать!Мне молодой уже не быть.
Мечту мою пора забыть.Или:
Предостеречь вас, юноши, хочу скорей,Чтоб гнезд не строили вы в вышине ветвей.
Зеленая листва пожухнет, опадет,И красота любимой быстро пропадет.Один переселенец, проживший в деревне сравнительно немного, всего около четверти века, сочинил нескладный куплет для самого себя, чтобы петь, когда подступит тоска по дому:
Где они сейчас, ребята Дедингтона?За кружкой пива в «Плуге», в Дедингтоне.Они там у себя, в родном краю,А тут у нас «Фургон и лошади».Но рано или поздно обязательно раздавался крик:
– Пора вспомнить старые добрые песни! Эй, мастер Прайс, как насчет «Таков обычай был у моего отца», или «Лорда Ловелла», или чего-то в этом роде, что выдержало испытание временем?
И мастер Прайс поднимался со своего угла, опираясь на поддерживавшую его согбенную фигуру палку, которую называл «третьей ногой», и затягивал:
Лорд Ловелл уже стоял у ворот,Смиряя скакуна,Но леди Нэнси Белл идет,Возлюбленная жена.
«Куда вы, лорд Ловелл? – спросила она. —Куда вы?» – спросила она.«О, я уезжаю, моя Нэнси Белл,В заморские края-а-а,В заморские края-а-а.
